Жил-был царь Берендей до колен борода. Уж три года Был он женат, и жил в согласьи с женою; но все им Бог детей не давал, и было царю то прискорбно. Нужда случилась царю осмотреть свое государство;
Он простился с царицей и восемь месяцев ровно Пробыл в отлучке. Девятый был месяц в исходе, когда он, К царской столице своей подъезжая, на поле чистом В знойный день отдохнуть рассудил; разбили палатку;
Душно стало царю под палаткой, и смерть захотелось Выпить студеной воды. Но поле было безводно... Как быть, что делать? А плохо приходит; вот он и решился Сам объехать все поле: авось попадется на счастье
Где-нибудь ключ. Поехал и видит колодезь. Поспешно Спрянув с коня, заглянул он в него: он полон водою Вплоть до самых краев; золотой на поверхности ковшик Плавает. Царь Берендей поспешно за ковшик -- не тут-то
Было; ковшик прочь от руки. За янтарную ручку Царь с нетерпеньем то правой, то левой рукою хватает Ковшик; но ручка, проворно виляя и вправо и влево, Только что дразнит царя и никак не дается.
Что за причина? Вот он, выждавши время, чтоб ковшик Стал на место, хвать его разом справа и слева -- Как бы не так! Из рук ускользнувши, как рыбка, нырнул он Прямо на дно колодца, и снова потом на поверхность
Выплыл, как будто ни в чем не бывал. «Постой же! -- подумал Царь Берендей. -- Я напьюсь без тебя», -- и, недолго сбираясь, Жадно прильнул он губами к воде, и струю ключевую Начал тянуть, не заботясь о том, что в воде утонула
Вся его борода. Напившись вдоволь, поднять он Голову хочет... Ан нет, погоди! не пускают; и кто-то Царскую бороду держит. Упершись в ограду колодца, Силится он оторваться, трясет , вертит головою --
Держат его да и только. «Кто там? пустите!» -- кричит он. Нет ответа; лишь страшная смотрит со дна образина: Два огромные глаза горят, как два изумруда; Рот, разинутый, чудным смехом смеется; два ряда
Крупных жемчужин светятся в нем, и язык, меж зубами Выставясь, дразнит царя; а в бороду впутались крепко Вместо пальцев клешни. И вот наконец сиповатый Голос сказал из воды: «Не трудися, царь, понапрасну;
Я тебя не пущу. Если же хочешь на волю, Дай мне то, что есть у тебя, и чего ты не знаешь». Царь подумал: чего ж я не знаю? я, кажется, знаю Все! И он отвечал образине: «Изволь, я согласен». --
«Ладно! -- опять сиповатый послышался голос: -- смотри же, Слово сдержи, чтоб себе не нажить ни попрека, ни худа». С этим словом исчезли клешни; образина пропала. Честную выручив бороду, царь отряхнулся, как гоголь,
Всех придворных обрызгал, и все царю поклонились. Сев на коня, он поехал; и долго ли, мало ли ехал, Только уж вот он близко столицы; навстречу толпами Сыплет народ, и пушки палят, и на всех колокольнях
Звон. И царь подъезжает к своим златоверхим палатам -- Там царица стоит на крыльце и ждет; и с царицей Рядом первый министр; на руках он своих парчевую Держит подушку; на ней младенец, прекрасный как светлый
Месяц, в пеленках копышется. Царь догадался и ахнул. «Вот оно то, чего я не знал! Уморил ты, проклятый Демон, меня!» Так он подумал и горько, горько заплакал; Все удивились, но слова никто не промолвил. Младенца
На руки взявши, царь Берендей любовался им долго, Сам его взнес на крыльцо, положил в колыбельку и, горе Скрыв про себя, по-прежнему царствовать начал. О тайне Царской никто не узнал; но все примечали, что крепко
Царь был печален -- он все дожидался: вот придут за сыном ; Днем он покоя не знал, и сна не ведал он ночью. Время однако текло, а никто не являлся. Царевич Рос не по дням -- по часам; и сделался чудо-красавец.
Вот наконец и царь Берендей о том, что случилось, Вовсе забыл... но другие не так забывчивы были. Раз царевич, охотой в лесу забавляясь, в густую Чащу заехал один. Он смотрит: все дико; поляна;
Черные сосны кругом; на поляне дуплистая липа. Вдруг зашумело в дупле; он глядит: вылезает оттуда Чудный какой-то старик, с бородою зеленой, с глазами Тоже зелеными. «Здравствуй, Иван-царевич, -- сказал он, --
Долго тебя дожидалися мы; пора бы нас вспомнить». -- «Кто ты?» -- царевич спросил. «Об этом после; теперь же Вот что ты сделай: отцу своему, царю Берендею, Мой поклон отнеси, да скажи от меня: не пора ли,
Царь Берендей, должок заплатить? Уж давно миновалось Время. Он сам остальное поймет. До свиданья.» -- И с этим Словом исчез бородатый старик. Иван же царевич В крепкой думе поехал обратно из темного леса.
Вот он к отцу своему, царю Берендею, приходит. «Батюшка царь-государь, -- говорит он, -- со мною случилось Чудо». И он рассказал о том, что видел и слышал. Царь Берендей побледнел, как мертвец. «Беда, мой сердечный
Друг, Иван-царевич! -- воскликнул он, горько заплакав. -- Видно, пришло нам расстаться!..» И страшную тайну о данной Клятве сыну открыл он. «Не плачь, не крушися, родитель, -- Так отвечал Иван-царевич, -- беда не велика.
Дай мне коня; я поеду; а ты меня дожидайся; Тайну держи про себя, чтоб о ней здесь никто не проведал, Даже сама государыня-матушка. Если ж назад я К вам по прошествии целого года не буду, тогда уж
Знайте, что нет на свете меня». Снарядили, как должно, В путь Ивана-царевича. Дал ему царь золотые Латы, меч и коня вороного; царица с мощами Крест на шею надела ему; отпели молебен;
Нежно потом обнялися, поплакали... с богом. Поехал В путь Иван-царевич. Что-то с ним будет? Уж едет День он, другой и третий; в исходе четвертого -- солнце Только успело зайти -- подъезжает он к озеру; гладко
Озеро то, как стекло; вода наровне с берегами; Все в окрестности пусто; румяным вечерним сияньем Воды покрытые гаснут, и в них отразился зеленый Берег и частый тростник -- и все как будто бы дремлет;
Воздух не веет; тростинка не тронется; шороха в струйках Светлых не слышно. Иван-царевич смотрит, и что же Видит он? Тридцать хохлатых, сереньких уточек подле Берега плавают; рядом тридцать белых сорочек
Подле воды на травке лежат. Осторожно поодаль Слез Иван-царевич с коня; высокой травою Скрытый, подполз, и одну из белых сорочек тихонько Взял; потом угнездился в кусте дожидаться, что будет.
Уточки плавают, плещутся в струйках, играют, ныряют... Вот наконец, поиграв, поныряв, поплескавшись, подплыли К берегу; двадцать девять из них, побежав с перевалкой К белым сорочкам, оземь ударились, все обратились
В красных девиц, нарядились, порхнули и разом исчезли. Только тридцатая уточка, на берег выйти не смея, Взад и вперед одна-одинешенька с жалобным криком Около берега бьется; с робостью вытянув шейку,
Смотрит туда и сюда, то вспорхнет, то снова присядет... Жалко стало Ивану-царевичу. Вот он выходит К ней из-за кустика; глядь, а она ему человечьим Голосом вслух говорит: «Иван-царевич, отдай мне
Платье мое, я сама тебе пригожуся». Он с нею Спорить не стал, положил на травку сорочку и, скромно Прочь отошедши, стал за кустом. Вспорхнула на травку Уточка. Что же вдруг видит Иван-царевич? Девица
В белой одежде стоит перед ним, молода и прекрасна Так, что ни в сказке сказать, ни пером описать, и, краснея, Руку ему подает и, потупив стыдливые очи, Голосом звонким, как струны, ему говорит: «Благодарствуй,
Добрый Иван-царевич, за то, что меня ты послушал; Тем ты себе самому услужил, но и мною доволен Будешь: я дочь Кощея бессмертного, Марья-царевна; Тридцать нас у него дочерей молодых. Подземельным
Царством владеет Кощей. Он давно уж тебя поджидает В гости и очень сердит; но ты не пекись, не заботься, Сделай лишь то, что я тебе присоветую. Слушай: Только завидишь Кощея-царя, упади на колена,
Прямо к нему поползи; затопает он -- не пугайся; Станет ругаться -- не слушай; ползи, да и только; что после Будет, увидишь; теперь пора нам». И Марья-царевна В землю ударила маленькой ножкой своей; расступилась
Тотчас земля, и они вместе в подземное царство спустились. Видят дворец Кощея бессмертного; высечен был он Весь из карбункула камня, и ярче небесного солнца Все под землей освещал. Иван-царевич отважно
Входит: Кощей сидит на престоле в светлой короне; Блещут глаза, как два изумруда; руки с клешнями. Только завидел его вдалеке, тотчас затопал; сверкнуло Страшно в зеленых глазах, и так закричал он, что своды
Царства подземного дрогнули. Слово Марьи-царевны Вспомня, пополз на карачках Иван-царевич к престолу; Царь шумит, а царевич ползет да ползет. Напоследок Стало царю и смешно: «Добро ты, проказник, -- сказал он, --
Если тебе удалося меня рассмешить, то с тобою Ссоры теперь заводить я не стану. Милости просим К нам в подземельное царство; но знай, за твое ослушанье Должен ты нам сослужить три службы; сочтемся мы завтра;
Ныне уж поздно; поди». Тут два придворных проворно Под руки взяли Ивана-царевича очень учтиво, С ним пошли в покой, отведенный ему, отворили Дверь, поклонились царевичу в пояс, ушли, и остался
Там он один. Беззаботно он лег на постелю, и скоро Сном глубоким заснул. На другой день рано поутру Царь Кощей к себе Ивана-царевича кликнул: «Ну, Иван-царевич, -- сказал он, -- теперь мы посмотрим,
Что-то искусен ты делать? Изволь, например, нам построить Нынешней ночью дворец: чтоб кровля была золотая, Стены из мрамора, окна хрустальные, вкруг регулярный Сад, и в саду пруды с карасями; если построишь
Этот дворец, то нашу царскую милость заслужишь; Если же нет, то прошу не пенять... головы не удержишь!» -- «Ах ты, Кощей окаянный, -- Иван-царевич подумал, -- Вот что затеял, смотри пожалуй!» С тяжелой кручиной
Он возвратился к себе и сидит пригорюнясь; уж вечер; Вот блестящая пчелка к его подлетела окошку, Бьется об стекла -- и слышит он голос: «Впусти!» Отворил он Дверку окошка, пчелка влетела и вдруг обернулась
Марьей-царевной. «Здравствуй, Иван-царевич; о чем ты Так призадумался?» -- «Нехотя будешь задумчив, -- сказал он. -- Батюшка твой до моей головы добирается». -- «Что же Сделать решился ты?» -- «Что? Ничего. Пускай его снимет
Голову; двух смертей не видать, одной не минуешь». -- «Нет, мой милый Иван-царевич, не должно терять нам Бодрости. То ли беда? Беда впереди; не печалься; Утро вечера, знаешь ты сам, мудренее: ложися
Спать; а завтра поранее встань; уж дворец твой построен Будет; ты ж только ходи с молотком да постукивай в стену». Так все и сделалось. Утром ни свет, ни заря, из каморки Вышел Иван-царевич... глядит, а дворец уж построен,
Чудный такой, что сказать невозможно. Кощей изумился; Верить не хочет глазам. «Да ты хитрец не на шутку, -- Так он сказал Ивану-царевичу; -- вижу, ты ловок, На руку; вот мы посмотрим, так ли будешь догадлив.
Тридцать есть у меня дочерей, прекрасных царевен. Завтра я всех их рядом поставлю, и должен ты будешь Три раза мимо пройти, и в третий раз без ошибки Младшую дочь мою, Марью-царевну, узнать; не узнаешь --
С плеч голова. Поди.» -- «Уж выдумал, чучела, мудрость, -- Думал Иван-царевич, сидя под окном. -- Не узнать мне Марью-царевну... какая ж тут трудность?» -- «А трудность такая, -- Молвила Марья-царевна, пчелкой влетевши, -- что если
Я не вступлюся, то быть беде неминуемой. Всех нас Тридцать сестер, и все на одно мы лицо; и такое Сходство меж нами, что сам отец наш только по платью Может нас различать». -- «Ну что ж мне делать?» -- «А вот что:
Буду я та, у которой на правой щеке ты заметишь Мошку. Смотри же, будь осторожен, вглядись хорошенько, Сделать ошибку легко. До свиданья». И пчелка исчезла. Вот на другой день опять Ивана-царевича кличет
Царь Кощей. Царевны уж тут, и все в одинаком Платье рядом стоят, потупив глаза. «Ну искусник, -- Молвил Кощей, -- изволь-ка пройтися три раза мимо Этих красавиц, да в третий раз потрудись указать нам
Марью-царевну». Пошел Иван-царевич; глядит он В оба глаза: уж подлинно сходство! и вот он проходит В первый раз -- мошки нет; проходит в другой раз -- все мошки Нет; проходит в третий, и видит -- крадется мошка,
Чуть заметно по свежей щеке, а щека-то под нею Так и горит; загорелось и в нем, и с трепещущим сердцем: «Вот она, Марья-царевна!» -- сказал он Кощею, подавши Руку красавице с мошкой. «Э! Э! да тут, примечаю,
Что-то нечисто, -- Кощей проворчал, на царевича с сердцем Выпучив оба зеленые глаза. -- Правда, узнал ты Марью-царевну: но как узнал? Вот тут-то и хитрость; Верно с грехом пополам. Погоди же, теперь доберуся
Я до тебя. Часа через три ты опять к нам пожалуй; Рады мы гостю, а ты нам свою премудрость на деле Здесь покажи: зажгу я соломинку; ты же, покуда Будет гореть соломинка, здесь, не трогаясь с места,
Сшей мне пару сапог с оторочкой; не диво; да только Знай наперед: не сошьешь -- долой голова; до свиданья». Зол возвратился к себе Иван-царевич, а пчелка Марья-Царевна уж там. «Отчего опять так задумчив,
Милый Иван-царевич?» -- спросила она. «Поневоле Будешь задумчив, -- он ей отвечал. -- Отец твой затеял Новую шутку: шей я ему сапоги с оторочкой; Разве какой я сапожник? Я царский сын; я не хуже
Родом его. Кощей он бессмертный! видали мы много Этих бессмертных. -- Что мне тут делать? шить сапогов я не стану. Снимет он голову -- черт с ним, с собакой! какая мне нужда!» -- «Нет, мой милый, ведь мы теперь жених и невеста;
Я постараюсь избавить тебя; мы вместе спасемся Или вместе погибнем. Нам должно бежать: уж другого Способа нет». Так сказав, на окошко Марья-царевна Плюнула; слюнки в минуту примерзли к стеклу; из каморки
Вышла она потом с Иваном-царевичем вместе, Двери ключом заперла и ключ далеко зашвырнула. За руки взявшись потом, они поднялися и мигом Там очутились, откуда сошли в подземельное царство:
То же озеро, низкий берег, муравчатый, свежий Луг, и, видят, по лугу свежему бодро гуляет Конь Ивана-царевича. Только почуял могучий Конь седока своего, как заржал , заплясал и помчался
Прямо к нему и, примчавшись, как вкопанный в землю, Стал перед ним. Иван-царевич, не думая долго, Сел на коня, царевна за ним, и пустились стрелою. Царь Кощей в назначенный час посылает придворных
Слуг доложить Ивану-царевичу: что-де так долго Мешкать изволите? Царь дожидается. Слуги приходят; Заперты двери. Стук! стук! и вот из-за двери им слюнки, Словно как сам Иван-царевич, ответствуют: буду.
Этот ответ придворные слуги относят к Кощею; Ждать-подождать, царевич нейдет; посылает в другой раз Тех же послов расерже́нный Кощей, и та же все песня: «Буду»; а нет никого. -- Взбесился Кощей. «Насмехаться,
Что ли, он вздумал? Бегите же; дверь разломать и в минуту За ворот к нам притащить неучтивца!» Бросились слуги... Двери разломаны... вот тебе раз; никого там, а слюнки Так и хохочут. Кощей едва от злости не лопнул.
«Ах! он вор окаянный! люди! люди! скорее Все в погоню за ним!.. я всех перевешаю, если Он убежит!.. «Помчалась погоня... «Мне слышится топот», -- Шепчет Ивану-царевичу Марья-царевна, прижавшись
Жаркою грудью к нему. Он слезает с коня и, припавши Ухом к земле, говорит ей: скачут и близко. -- «Так медлить Нечего», -- Марья-царевна сказала, и в ту же минуту Сделалась речкой сама, Иван-царевич железным
Мостиком, черным вороном конь, а большая дорога На три дороги разбилась за мостиком. Быстро погоня Скачет по свежему следу; но к речке примчавшися, стали В пень Кощеевы слуги: след до мостика виден;
Дале ж след пропадает, и делится на три дорога. Нечего делать, назад! Воротились разумники. Страшно Царь Кощей разозлился, о их неудаче услышав. «Черти! ведь речка и мостик были они! догадаться
Можно бы вам дуралеям! Назад! чтоб был непременно Здесь он!.. «Опять помчалась погоня... «Мне слышится топот», -- Шепчет опять Ивану-царевичу Марья-царевна. Слез он с седла и, припавши ухом к земле, говорит ей:
Скачут и близко. И в ту же минуту Марья-царевна Вместе с Иваном-царевичем, с ними конь их, дремучим Сделались лесом; В лесу том дорожек, тропинок числа нет; По лесу ж, кажется, конь с двумя седоками несется.
Вот по свежему следу гонцы примчалися к лесу; Видят в лесу скакунов и помчались за ними. Лес же раскинулся вплоть до входа в Кощеево царство, В самом том месте, откуда пустились в погоню; и скрылось
Все. Ни коня, ни дремучего лесу. С пустыми руками Снова явились к Кощею они. Как цепная собака, Начал метаться Кощей. «Вот я ж его плута! коня мне! Сам поеду, увидим мы, как от меня отвертится!»
Снова Ивану-царевичу Марья-царевна тихонько Шепчет: «Мне слышится топот»; и снова он ей отвечает: Скачут и близко. «Беда нам! ведь это Кощей, мой родитель Сам; но у первой церкви граница его государства;
Далее ж церкви скакать он никак не посмеет. Подай мне Крест твой с мощами». Послушавшись Марьи-царевны, снимает С шеи свой крест золотой Иван-царевич, и в руки Ей подает, и в минуту она обратилася в церковь,
Он в монаха, а конь в колокольню -- и в ту же минуту С свитою к церкви Кощей прискакал. «Не видал ли прохожих, Старец честной?» -- он спросил у монаха. «Сейчас проезжали Здесь Иван-царевич с Марьей царевной; входили
В церковь они -- святым помолились, да мне приказали Свечку поставить за здравье твое и тебе поклониться, Если ко мне ты заедешь». -- «Чтоб шею сломить им проклятым!» -- Крикнул Кощей и, коня повернув, как безумный, помчался
С свитой назад, а примчавшись домой, пересек беспощадно Всех до единого слуг. Иван же царевич с своею Марьей-царевной поехали дале, уже не бояся Боле погони. Вот они едут шажком; уж склонялось
Солнце к закату, и вдруг в вечерних лучах перед ними Город прекрасный. Ивану-царевичу смерть захотелось В этот город заехать. «Иван-царевич, -- сказала Марья царевна, -- не езди; недаром вещее сердце
Ноет во мне: беда приключится». -- «Чего ты боишься, Марья-царевна? Заедем туда на минутку; посмотрим Город, потом назад». -- «Заехать нетрудно; да трудно Выехать будет. Но быть так! ступай, а я здесь останусь
Белым камнем лежать у дороги; смотри ж, мой милый, Будь осторожен: царь и царица, и дочь их царевна Выдут навстречу тебе, и с ними прекрасный младенец Будет; младенца того не целуй: поцелуешь - забудешь
Тотчас меня, тогда и я не останусь на свете, С горя умру, и умру от тебя. Вот здесь, у дороги, Буду тебя дожидаться я три дни; когда же на третий День не придешь... но прости, поезжай». -- И в город поехал,
С нею простяся, Иван-царевич один. У дороги Белым камнем осталася Марья-царевна. Проходит День, проходит другой, напоследок проходит и третий -- Нет Ивана-царевича. Бедная Марья-царевна!
Он не исполнил ее наставленья: в городе вышли Встретить его и царь, и царица, и дочь их царевна; Выбежал с ними прекрасный младенец, мальчик-кудряшка, Живчик, глазенки как ясные звезды; и бросился прямо
В руки Ивану-царевичу; он же его красотою Так был пленен, что, ум потерявши, в горячие щеки Начал его целовать; и в эту минуту затмилась Память его, и он позабыл о Марье-царевне.
Горе взяло ее. «Ты покинул меня, так и жить мне Незачем боле». И в то же мгновенье из белого камня Марья-царевна в лазоревый цвет полевой превратилась. «Здесь у дороги останусь, авось мимоходом затопчет
Кто-нибудь в землю меня», -- сказала она, и росинки Слез на листах голубых заблистали. Дорогой в то время Шел старик; он цветок голубой у дороги увидел; Нежной его красотою пленясь, осторожно он вырыл
С корнем его, и в избушку свою перенес, и в корытце Там посадил и полил водой, и за милым цветочком Начал ухаживать. Что же случилось? С той самой минуты Все не по-старому стало в избушке; чудесное что-то
Начало деяться в ней: проснется старик -- а в избушке Все уж как надобно прибрано; нет нигде ни пылинки. В полдень придет он домой -- а обед уж состряпан и чистой Скатертью стол уж накрыт: садися и ешь на здоровье.
Он дивился, не знал, что подумать; ему напоследок Стало и страшно, и он у одной ворожейки старушки Начал совета просить, что делать. «А вот что ты сделай, -- Так отвечала ему ворожейка: -- встань ты до первой
Ранней зари, пока петухи не пропели, и в оба Глаза гляди: что начнет в избушке твоей шевелиться, То ты вот этим платком и накрой. Что будет, увидишь». Целую ночь напролет старик пролежал на постеле,
Глаз не смыкая. Заря занялася, и стало в избушке Видно, и видит он вдруг, что цветок голубой встрепенулся, С тонкого стебля спорхнул, и начал летать по избушке; Все между тем по местам становилось, повсюду сметалась
Пыль, и огонь разгорался в печурке. Проворно с постели Прянул старик и накрыл цветочек платком, и явилась Вдруг пред глазами его красавица Марья-царевна. «Что ты сделал? -- сказала она: -- зачем возвратил ты
Жизнь мне мою? Жених мой, Иван-царевич прекрасный, Бросил меня, и я им забыта». -- «Иван твой царевич Женится нынче. Уж свадебный пир приготовлен, и гости Съехались все». Заплакала горько Марья-царевна;
Слезы потом отерла; потом, в сарафан нарядившись, В город крестьянкой пошла. Приходит на царскую кухню; Бегают там повара в колпаках и фартуках белых; Шум, возня, стукотня. Вот Марья-царевна, приближась
К старшему повару, с видом умильным и сладким, как флейта, Голосом молвила: «Повар, голубчик, послушай, позволь мне Свадебный спечь пирог для Ивана-царевича». Повар, Занятый делом, с досады хотел огрызнуться; но слово
Замерло вдруг у него на губах, когда он увидел Марью-царевну; и ей отвечал он с приветливым взглядом: «В добрый час, девица-красавица; все, что угодно, Делай; Ивану-царевичу сам поднесу я пирог твой».
Вот пирог испечен; а званые гости, как должно, Все уж сидят за столом и пируют. Услужливый повар Важно огромный пирог на узорном серебряном блюде Ставит на стол пред самым Иваном-царевичем; гости
Все удивились, увидя пирог. Но лишь только верхушку Срезал с него Иван-царевич -- новое чудо! Сизый голубь с белой голубкой порхнули оттуда. Голубь по́ столу ходит; голубка за ним, и воркует:
«Голубь, мой голубь, постой, не беги; обо мне ты забудешь Так, как Иван-царевич забыл о Марье-царевне!» Ахнул Иван-царевич, то слово голубки услышав; Он вскочил, как безумный, и кинулся в дверь, а за дверью
Марья-царевна стоит уж и ждет. У крыльца же Конь вороной с нетерпенья, оседланный, взнузданный, пляшет. Нечего медлить; поехал Иван-царевич с своею Марьей-царевной; едут, да едут, и вот приезжают
В царство царя Берендея они. И царь и царица Приняли их с весельем таким, что такого веселья Видом не видано, слыхом не слыхано. Долго не стали Думать, честным пирком, да за свадебку; съехались гости,
Свадьбу сыграли; я там был, там мед я и пиво Пил; по усам текло, да в рот не попало; и все тут.
Cookies on Poetry Cove