«Вот прямо одолжили...»

Вот прямо одолжили, Друзья! вы и меня писать стихи взманили. Посланья ваши -- в добрый час сказать, В худой же помолчать --

Прекрасные; и вам их Грации внушили. Но вы желаете херов, И я хоть тысячу начеркать их готов, Но только с тем, чтобы в Зоилы

И самозванцы-судии Меня не завели мои Перо, бумага и чернилы. Послушай, Пушкин-друг, твой слог отменно чист;

Грамматика тебя угодником считает, И никогда твой вкус не ковыляет. Но, кажется, что ты подчас многоречист, Что стихотворный жар твой мог бы быть живее,

А выражения короче и сильнее; Еще же есть и то, что ты, мой друг, подчас Предмет свой забываешь! Твое посланье в том живой пример для нас.

В начале ты завистникам пеняешь: „Зоилы жить нам не дают! -- Так пишешь ты.-- При них немеет дарованье, От их гонения один певцу приют --

Молчанье!“ Потом ты говоришь: „И я любил писать; Против нелепости глупцов вооружался; Но гений мой и гнев напрасно истощался:

Не мог безумцев я унять! Скорее бо?роды их оды вырастают, И бритву критики лишь только притупляют; Итак, пришлось молчать!“

Теперь скажи ж мне, что причиною молчанья Должно быть для певца? Гоненье ль зависти? Или иносказанья, Иль оды пачкунов без смысла, без конца?..

Но тут и все погрешности посланья; На нем лишь пятнышко одно, А не пятно. Рассказ твой очень мил: он, кстати, легок, ясен!

Конец прекрасен! Воображение мое он так кольнул, Что я, перед собой уж всех вас видя в сборе, Разинул рот, чтобы в гремящем вашем хоре

Веселию кричать: ура! и протянул Уж руку, не найду ль волшебного бокала. Но, ах! моя рука поймала Лишь Друга юности и всяких лет!

А вас, моих друзей, вина и счастья, нет!.. Теперь ты, Вяземский, бесценный мой поэт, Перед судилище явись с твоим посланьем. Мой друг, твои стихи блистают дарованьем,

Как дневный свет. Характер в слоге твой есть точность выраженья, Искусство -- простоту с убранством соглашать, Что должно в двух словах, то в двух словах сказать

И красками воображенья Простую мысль для чувства рисовать! К чему ж тебя твой дар влечет, еще не знаю, Но уверяю,

Что Фебова печать на всех твоих стихах! Ты в песне с легкостью порхаешь на цветах, Ты Рифмина убить способен эпиграммой, Но и высокое тебе не высоко,

Воображение с тобою не упрямо, И для тебя летать за ним легко По высотам и по лугам Парнаса. Пиши! тогда скажу точней, какой твой род;

Но сомневаюся, чтоб лень, хромой урод, Которая живет не для веков, для часа, Тебе за песенку перелететь дала, А много, много за посланье.

Но кстати о посланье, О нем ведь, помнится, вначале речь была. Послание твое -- малютка, но прекрасно, И все в нем коротко, да ясно.

„У каждого свой вкус, свой суд и голос свой! “-- Прелестный стих и точно твой. „Язык их -- брань; искусство -- Пристрастьем заглушать священной правды чувство;

А демон зависти -- их мрачный Аполлон! “ Вот сила с точностью и скромной простотою! Последний стих -- огонь! Над трепетной толпою Глупцов, как метеор, ужасно светит он!

Но, друг, не правда ли, что здесь твое потомство Не к смыслу привело, а к рифме вероломство! Скажи, кто этому словцу отец и мать? Известно: девственная вера

И буйственный глагол -- ломать. Смотри же, ни в одних стихах твоих примера Такой ошибки нет. Вопрос: О ком ты говоришь в посланье?

О глупых судиях, которых толкованье Лишь косо потому, что их рассудок кос. Где ж вероломство тут? Оно лишь там бывает, Где на доверенность прекрасныя души

Предательством злодей коварный отвечает. Хоть тысячу зоил пасквилей напиши, Не вероломным свет хулителя признает, А злым завистником иль попросту глупцом.

Позволь же заклеймить хером Твое мне вероломство. „Не трогай! (ты кричишь) я вижу, ты хитрец; Ты в этой тяжбе сам судья и сам истец;

Ты из моих стихов потомство В свои стихи отмежевал, Да в подтверждение из Фебова закона Еще и добрую статейку приискал!

Не тронь! иль к самому престолу Аполлона Я с апелляцией пойду И вмиг с тобой процесс за рифму заведу!“ Мой друг, не горячись, отдай мне вероломство;

Грабитель ты, не я; И ум -- правдивый судия Не на твое, а на мое потомство Ему быть рифмой дал приказ,

А Феб уж подписал и именной указ. Поверь, я стою не укора, А похвалы. Вот доказательство: „Как волны от скалы,

Оно несется вспять! “-- такой стишок умора. А следующий стих, блистательный на взгляд: „Что век зоила -- день! век гения -- потомство! “ Есть лишь бессмыслицы обманчивый наряд,

Есть настоящее рассудка вероломство! Сначала обольстил и мой рассудок он; Но... с нами буди Аполлон! И словом, как глупец надменный,

На высоту честей Фортуной вознесенный, Забыв свой низкий род, Дивит других глупцов богатством и чинами, Так точно этот стих-урод

Дивит невежество парадными словами; Но мигом может вкус обманщика сразить, Сказав рассудку в подтвержденье: „Нельзя потомству веком быть! “

Но станется и то, что и мое решенье Своим быть по сему Скрепить бог Пинда не решится; Да, признаюсь, и сам я рад бы ошибиться:

Люблю я этот стих наперекор уму. Еще одно пустое замечанье: „Укрывшихся веков“-- нам укрываться страх Велит; а страха нет в веках.

Итак, „укрывшихся“-- в изгнанье; „Не ведает врагов“-- не знает о врагах -- Так точность строгая писать повелевает, И Муза точности закон принять должна,

Но лучше самого спроси Карамзина: Кого не ведает или о ком не знает, То самой точности точней он должен знать. Вот все, что о твоем посланье,

Прелестный мой поэт, я мог тебе сказать. Чур не пенять на доброе желанье; Когда ж ошибся я, беды в ошибке нет; При этой критике есть и ответ:

Прочти и сделай замечанье. А в заключение обоим вам совет: „Когда завистников свести с ума хотите И вытащить глупцов из тьмы на белый свет --

Пишите!“