О мой Ареопаг священной, С моею музою смиренной Я преклоняюсь пред тобой! Публичный обвинитель твой,
Малютка Батюшков, гигант по дарованью, Уж суд твой моему „Посланью“ В парнасский протокол вписал За скрепой Аполлона,
И я к подножию божественного трона С повинной головой предстал, С поправками „Посланья“ И парой слов для оправданья!
Прошу, да пред него и Аристарх-певец С своею критикой предстанет, И да небесный Феб, по Пинду наш отец, На наше прение негневным взором взглянет!
За что ж о плане ты, мой грозный судия, Ни слова не сказал? О, страшное молчанье! Им Муза робкая оглушена моя! И ей теперь мое „Посланье“
Уродом кажется под маской красоты! Злодей! молчанием сказал мне больше ты Один, чем критиков крикливое собранье Разбора строгого шумящею грозой!
Но так и быть, перед тобой Все тайные ошибки! О чем молчишь -- о том и я хочу молчать!.. Чтоб безошибочно, мой милый друг, писать,
На то талант твой нужен гибкий! Дерзнет ли свой листок он в тот вплести венец? Ужасный стих! так ты воскликнул, мой певец! И музы все с тобой согласны!
Да я и сам кричу, наморщившись: ужасный! Вотще жую перо, вотще молюсь богам, Чтоб от сего стиха очистили „Посланье“! Напрасное пера невинного жеванье,
Напрасные мольбы! -- поправь его ты сам! Не можешь? Пусть живет векам на посмеянье! Кто славы твоея опишет красоту! Ты прав: опишет -- вздор, написанный водою,
А твоея -- урод! Готов одной чертою Убить сей стих! Но, друг! смиренную чету Двух добрых рифм кто разлучить решится? Да, может быть, моя поправка пригодится?..
Кто славных дел твоих постигнет красоту? -- Не лучше ли? Прими ж, мой друг, сию поправку, А прежний вздорный стих в отставку. Что далее?.. Увы! я слышу не впервой,
Что стих: Дробила над главой Земных народов брань, и что ж еще: державы! -- Смешной и темный стих! Быть может, бес лукавый, Моих баллад герой,
Сшутил таким стихом коварно надо мной. Над искусителем себя мы позабавим Балладой новою, а стих хоть так поправим: Ниспровергала, враг земных народов, брань!.,
Нет! выше бурь венца... Ты здесь, мой друг, в сомненье; Но бури жизни есть для всякого певца Не запрещенное от Феба выраженье! А бури жизни, друг, чем лучше бурь венца?
Итак, сомнение приняв за одобренье, Я с бурями венца отважно остаюсь -- Вверяясь твоему сомненью, Спокойно на брегу с моей подругой ленью
Сижу и бурям критики смеюсь. Другой же стих -- твоя, а не моя погрешность; Затмила, кажется, рассудок твой поспешность: Ведь невнимательных царей
В Посланье нет! лишь ты, по милости своей, Был невнимательный читатель; А может быть, и то, что мой переписатель Царей не отделил
От их народов запятою И так одной пера чертою Земной порядок помутил. Итак -- здесь виноват не я, а запятая,
И критика твоя косая.-- Под наклонившихся престолов царских сень Народы ликовать стекалися толпами. По мненью твоему, туман.
Прости! но с критикой твоей я не согласен, И в этих двух стихах смысл, кажется мне, ясен! Зато другие два, как шумный барабан, Рассудку чуждые, лишь только над ушами
Господствуют: мой трон у галлов над главами, Разгрянувшись... Своими страшными кусками Подобен сухарю и так же сух, как он.
Словечко вспыхнул мне своею быстротою Понравилось -- винюсь, смиряясь пред тобою; И робкою пишу рукою: Вспылал, разверзнувшись как гибельный вулкан.
Но чем же странен великан, С развалин пламенных ужасными очами Сверкающий на бледный свет? -- Тут, право, милый друг, карикатуры нет!
Вот ты б, малютка, был карикатура, Когда бы мелкая твоя фигура Задумала с развалин встать И на вселенну посверкать.
А тень огромная свирепого тирана... Нет... Я горой за великана! Зато, мой друг, при сих забавных трех стихах Пред критикой твоей бросаю лирой в прах
И рад хоть казачка плясать над их могилой: Там всё... И вот как этот вздор поправил Феб мой хилой: Там всё -- и весь, и град, и храм -- взывало: брань!
Всё, раболепствуя мечтам тирана, дань K его ужасному престолу приносило... Поправка -- но вопрос, удачна ли она? И мздой свою постель страданье выкупало!
Конечно, здесь твой вкус надменный испугало Словечко бедное: постель? Постель бедна Для пышности стихов -- не спорю я нимало; Но если муза скажет нам:
И мздой свой бедный одр страданье выкупало,-- Такой стишок ее понравится ль ушам? Как быть! но мой припев: поправь, как хочешь, сам! И дай вздохнуть моей ты лени --
Тем боле, что твои совсем некстати пени За этот добрый стих, в котором смысла нет; И юность их была, как на могиле цвет! Здесь свежесть юная и блеск цветочка милый
Противоположен унынию могилы; На гробе расцветя, цветок своей красой Нам о ничтожности сильней напоминает: Не украшает он, а только обнажает
Пред нами ужас гробовой. И гроба гость, цветок -- символ для нас унылый, Что все живет здесь миг и для одной могилы... И хитростью...
Мой друг, я не коснусь до первых двух стихов! В них вся политика видна Наполеона! И всем известно нам, что, неизбежный ков Измены, хитрости расставивши близ трона,
Лишь только добивал его громами он. Не будь Наполеон -- Разбитый громами охотно я б поставил! Последние ж стихи смиренно я поправил,
А может быть, еще поправкой и добил: По ним свободы враг отважною стопою За всемогуществом шагал от боя к бою! Что скажешь? угодил? --
А следующий стих, на ратей переходы Служащий рифмою, я так переменил: Спешащих раздробить еще престол свободы. Еще трем карачун; их смуглый мой зоил
На смерть приговорил: И вслед ему всяк час за ратью рать летела -- И по следам его на место: вслед всяк час Поставить рожица мне смуглая велела!
И я исполнил сей приказ! Уж указуешь путь державною рукой -- Приказано писать: Уж отверзаешь путь. Перед тобой весь мир -- писать: перед тобою
Мир -- весь же зачеркнуть... Еще на многие стихи он покосился, Да я не согласился.
Cookies on Poetry Cove