Уж день прохладно вечерел, И свод лазоревый алел; На нем сверкали облака; Дыханьем свежим ветерка
'Был воздух сладко растворён; Играя, вея, морщил он Пурпурно-блещущий залив; И, белый парус распустив,
Заливом тем ладья плыла; Из Витби инокинь несла, По легким прыгая зыбям, Она к Кутбертовым брегам.
Летит веселая ладья; Покрыта палуба ея Большим узорчатым ковром; Резной, высокий стул на нём
С подушкой бархатной стоит; И мать-игуменья сидит На стуле в помыслах святых; С ней пять монахинь молодых.
Впервой покинув душный плен Печальных монастырских стен, Как птички в вольной вышине, По гладкой палубе оне
Играют, резвятся, шалят… Все веселит их, как ребят: Той шаткий парус страшен был, Когда им ветер шевелил,
И он, надувшися, гремел; Крестилась та, когда белел, Катясь к ладье, кипучий вал, Ее ловил и подымал
На свой изгибистый хребет; Ту веселил зеленый цвет Морской чудесной глубины; Когда ж из пенистой волны,
Как черная незапно тень, Пред ней выскакивал тюлень, Бросалась с криком прочь она И долго, трепетна, бледна,
Читала шепотом псалом; У той был резвым ветерком Покров развеян головной, Густою, шелковой струёй
Лились на плечи волоса, И груди тайная краса Мелькала ярко меж власов, И девственный поймать покров
Ее заботилась рука, А взор стерег исподтишка, Не любовался ль кто за ней Заветной прелестью грудей.
Игуменья порою той Вкушала с важностью покой, В подушках нежась пуховых, И на монахинь молодых
Смотрела с ласковым лицом. Она вступила в Божий дом Во цвете первых детских лет, Не оглянулася на свет
И, жизнь навеки затворя В безмолвии монастыря, По слуху знала издали О треволнениях земли,
О том, что радость, что любовь Смущают ум, волнуют кровь, И с непроснувшейся душой Достигла старости святой,
Сердечных смут не испытав; Тяжелый инокинь устав Смиренно, строго сохранять, Души спасения искать
Блаженной Гильды по следам, Служить ее честным мощам, И день и ночь в молитве быть, И день и ночь огонь хранить
Лампад, горящих у икон: В таких заботах проведен Был век ее. Богатый вклад На обновление оград
Монастыря дала она; Часовня Гильды убрана Была на славу от нее: Сияло пышное шитье
Там на покрове гробовом, И, обложенный жемчугом, Был вылит гроб из серебра; И много делала добра
Она убогим и больным, И возвращался пилигрим От стен ея монастыря, Хваля небесного царя.
Имела важный вид она, Была худа, была бледна; Был величав высокий рост; Лицо являло строгий пост,
И покаянье тмило взор. Хотя в ней с самых давних пор Была лишь к иночеству страсть, Хоть строго данную ей власть
В монастыре она блюла, Но для смиренных сестр была Она лишь ласковая мать: Свободно было им дышать
В своей келейной тишине, И мать-игуменью оне Любили детски всей душой. Куда ж той позднею порой
Через залив плыла она? Была в Линдфарн приглашена Она с игуменьей другой; И там их ждал аббат святой
Кутбертова монастыря, Чтобы, собором сотворя Кровавый суд, проклятье дать Отступнице, дерзнувшей снять
С себя монашества обет И, сатане продав за свет Все блага кельи и креста, Забыть спасителя Христа.
Ладья вдоль берега летит, И берег весь назад бежит; Мелькают мимо их очей В сиянье западных лучей:
Там замок на скале крутой И бездна пены под скалой От расшибаемых валов; Там башня, сторож берегов,
Густым одетая плющом; Там холм, увенчанный селом; Там золото цветущих нив; Там зеленеющий залив
В тени зеленых берегов; Там Божий храм, среди дерёв Блестящий яркой белизной. И остров, наконец, святой
С Кутбертовым монастырем, Облитый вечера огнем, Громадою багряных скал Из вод вдали пред ними встал,
И, приближаясь, тихо рос, И вдруг над их главой вознёс Свой брег крутой со всех сторон. И остров, и не остров он;
Два раза в день морской отлив, Песок подводный обнажив, Противный брег сливает с ним: Тогда поклонник пилигрим
На богомолье по пескам Пешком идет в Кутбертов храм; Два раза в день морской прилив, Его от тверди отделив,
Стирает силою воды С песка поклонников следы. -- Нес ветер к берегу ладью; На самом берега краю
Стоял Кутбертов древний дом, И волны пенились кругом. Стоит то здание давно; Саксонов памятник, оно
Меж скал крутых крутой скалой Восходит грозно над водой; Все стены страшной толщины Из грубых камней сложены;
Зубцы, как горы, на стенах; На низких тягостных столбах Лежит огромный храма свод; Кругом идет широкий ход,
Являя бесконечный ряд Сплетенных ветвями аркад; И крепки башни на углах Стоят, как стражи на часах.
Вотще их крепость превозмочь Пыталась вражеская мочь Жестоких нехристей датчан; Вотще волнами океан
Всечасно их разит, дробит; Святое здание стоит Недвижимо с давнишних пор; Морских разбойников напор,
Набеги хлада, бурь, валов И силу грозную годов Перетерпев, как в старину, Оно морскую глубину
Своей громадою гнетёт; Лишь кое-где растреснул свод, Да в нише лик разбит святой, Да мох растет везде седой,
Да стен углы оточены Упорным трением волны. В ладье монахини плывут; Приближась к берегу, поют
Святую Гильды песнь оне; Их голос в поздней тишине, Как бы сходящий с вышины, Слиясь с гармонией волны,
По небу звонко пробежал; И с брега хор им отвечал, И вышел из святых ворот С хоругвями, крестами ход
Навстречу инокинь честных; И возвестил явленье их Колоколов согласный звон, И был он звучно повторён
Отзывом ближних, дальних скал И весь народ на брег созвал. С ладьи игуменья сошла, Благословенье всем дала
И, подпираясь костылем, Пошла в святой Кутбертов дом Вослед хоругвей и крестов. Им стол в трапезнице готов;
Садятся ужинать; потом Обширный монастырский дом Толпой осматривать идут; Смеются, резвятся, поют;
Заходят в кельи, в древний храм, Творят поклоны образам И молятся мощам святым... Но вечер холодом сырым
И резкий с моря ветерок Собраться нудят всех в кружок К огню, хозяек и гостей; Жужжат, лепечут; как ручей,
Веселый льется разговор; И наконец меж ними спор О том заходит, чей Святой Своею жизнию земной
И боле славы заслужил И боле небу угодил? «Святая Гильда (говорят Монахини из Витби) вряд
Отдаст ли первенство кому! Известна ж боле потому Ее обитель с давних дней, Что три барона знатных ей
Служить вассалами должны; Угодницей осуждены Когда-то были Брюс, Герберт И Перси; суд сей был простерт
На их потомство до конца Всего их рода: чернеца Они дерзнули умертвить. С тех пор должны к нам приходить
Три старших в роде каждый год В день Вознесенья, и народ Тут видит, как игумен их Становит рядом у честных
Мощей угодницы святой, Как над склоненной их главой Прочтет псалом, как наконец С словами: все простил чернец!
Им разрешение дает; Тогда аминь! гласит народ. К нам повесть древняя дошла О том, как некогда жила
У нас саксонская княжна, Как наша вся была полна Округа ядовитых змей, Как Гильда, вняв мольбам своей
Любимицы святой княжны, Явилась, как превращены Все змеи в камень, как с тех пор Находят в недре наших гор
Окаменелых много змей. Еще же древность нам об ней Сказание передала: Как раз во гневе прокляла
Она пролетных журавлей, И как с тех пор до наших дней, Едва на Витби налетит Журавль, застонет, закричит,
Перевернется, упадет И чудной смертью отдает Угоднице блаженной честь». «А наш Кутберт? Не перечесть
Его чудес. Теперь покой Нашел уж гроб его святой; Но прежде... что он претерпел! От датских хищников сгорел
Линдфарн, приют с давнишних дней Честных угодника мощей; Монахи гроб его спасли И с гробом странствовать пошли
Из земли в землю, по полям, Лесам, болотам и горам; Семь лет в молитве и трудах, С тяжелым гробом на плечах
Они скиталися; в Мельрос Их напоследок Бог принёс; Мельрос Кутберт живой любил, Но мертвый в нем не рассудил
Он для себя избрать приют, И чудо совершилось тут: Хоть тяжкий гроб из камня был, Но от Мельроса вдруг поплыл
По Твиду он, как легкий чёлн. На юг теченьем быстрых волн Его помчало; миновав Тильмут и Риппон, в Вардилав,
Препон не встретя, наконец Привел свой гроб святой пловец; И выбрал он в жилище там Святой, готический Дургам;
Но где святого погребли, Ту тайну знают на земли Лишь только трое; и когда Которому из них чреда
Расстаться с жизнию придет, Он на духу передает Ее другому; тот молчит Дотоль, пока не разрешит
Его молчанья смертный час. И мало ль чудесами нас Святой угодник изумлял? На нашу Англию напал
Король шотландский, злой тиран; Пришла с ним рать галвегиан, Неистовых, как море их; Он рыцарей привел своих,
Разбойников, залитых в сталь; Он весь подвигнул Тевьотдаль; Но рать его костьми легла: Для нас Кутбертова была
Хоругвь спасением от бед. Им ободрен был и Альфред На поражение датчан; Пред ним впервой и сам Норман
Завоеватель страх узнал И из Нортумбрии бежал». Монахини из Витби тут Сестрам линдфарнским задают
С усмешкою вопрос такой: «А правда ли, что ваш святой По свету бродит кузнецом? Что он огромным молотком
По тяжкой наковальне бьет И им жемчужины кует? Что на работу ходит он, Туманной рясой облачен?
Что на приморской он скале, Чернее мглы, стоит во мгле? И что, покуда молот бьет, Он ветер на море зовет?
И что в то время рыбаки Уводят в пристань челноки, Боясь, чтоб бурею ночной Не утопил их ваш святой?»
Сестер линдфарнских оскорбил Такой вопрос; ответ их был: «Пустого много бредит свет; Об этом здесь и слуху нет;
Кутберт, блаженный наш отец, Честной угодник, не кузнец». Так весело перед огнём Шел о житейском, о святом
Между монахинь разговор. И близко был иной собор, И суд иной происходил. Под зданьем монастырским был
Тайник -- страшней темницы нет; Король Кольвульф, покинув свет, Жил произвольным мертвецом В глубоком подземелье том.
Сперва в монастыре оно Смиренья кельей названо; Потом в ужасной келье той, Куда ни разу луч дневной,
Ни воздух Божий не входил, Прелат Сексгельм определил Кладбищу осужденных быть; Но наконец там хоронить
Не мертвых стали, а живых: О бедственной судьбине их Молчал неведомый тайник; И суд, и казнь, и жертвы крик --
Все жадно поглощалось им; А если случаем каким Невнятный стон из глубины И доходил до вышины,
Никто из внемлющих не знал, Кто, где и отчего стенал; Шептали только меж собой, Что там, глубоко под землёй,
Во гробе мучится мертвец, Свершивший дней своих конец Без покаяния во зле И непрощенный на земле.
Хотя в монастыре о том Заклепе казни роковом И сохранилася молва, Но где он был? Один иль два
Монаха знали то да сам Отец аббат; и к тем местам Ему лишь с ними доступ был; С повязкой на глазах входил
За жертвой сам палач туда, В час совершения суда. Там зрелся тесный, тяжкий свод; Глубоко, ниже внешних вод,
Был выдолблен в утесе он; Весь гробовыми замощён Плитами пол неровный был; И ряд покинутых могил
С полуистертою резьбой, Полузатоптанных землёй, Являлся там; от мокроты Скопляясь, капли с высоты
На камни падали; их звук Однообразно-тих, как стук Ночного маятника, был; И бледно, трепетно светил,
Пуская дым, борясь со мглой, Огонь в лампаде гробовой, Висевшей тяжко на цепях; И тускло на сырых стенах,
Покрытых плеснью, как корой, Свет, поглощенный темнотой, Туманным отблеском лежал. Он в подземелье озарял
Явленье страшное тогда. Три совершителя суда Сидели рядом за столом; Пред ними разложен на нём
Устав бенедиктинцев был; И, чуть во мгле сияя, лил Мерцанье бледное ночник На их со мглой слиянный лик.
Товарищ двум другим судьям, Игуменья из Витби там Являлась, и была сперва Ее открыта голова;
Но скоро скорбь втеснилась ей Во грудь, и слезы из очей Невольно жалость извлекла, И покрывалом облекла
Тогда лицо свое она. С ней рядом, как мертвец бледна, С суровой строгостью в чертах, Обретшая в посте, в мольбах
Бесстрастье хладное одно (В душе святошеством давно Прямую святость уморя),-- Тильмутского монастыря
Приорша гордая была; И ряса, черная как мгла, Лежала на ее плечах; И жизни не было в очах,
Черневших мутно, без лучей, Из-под седых ее бровей. Аббат Кутбертовой святой Обители, монах седой,
Иссохнувший полумертвец И уж с давнишних пор слепец, Меж ними, сгорбившись, сидел; Потухший взор его глядел
Вперед, ничем не привлечен, И, грозной думой омрачен, Ужасен бледный был старик, Как каменный надгробный лик,
Во храме зримый в час ночной, Немого праха страж немой. Пред ними жертва их стоит: На голове ее лежит
Лицо скрывающий покров; Видна на белой рясе кровь; И на столе положены Свидетели ее вины:
Лампада, четки и кинжал. По знаку данному, сорвал Монах с лица ее покров; И кудри черных волосов
Упали тучей по плечам. Приорши строгия очам Был узницы противен вид; С насмешкой злобною глядит
В лицо преступницы она, И казнь ее уж решена. Но кто же узница была? Сестра Матильда. Лишь сошла
Та роковая полночь, мглой Окутавшись как пеленой, Тильмутская обитель вся Вдруг замолчала; погаси
Лампады в кельях, сестры в них Все затворились; пуст и тих Стал монастырь; лишь главный вход Святых обители ворот
Не заперт и свободен был. На колокольне час пробил. Лампаду и кинжал берет И в платье мертвеца идет
Матильда смело в ворота; Пред нею ночь и пустота; Обитель сном глубоким спит; Над церковью луна стоит
И сыплет на дорогу свет; И виден на дороге след В густой пыли копыт и ног;' И слышен ей далекий скок...
Она с волненьем в даль глядит; Но там ночной туман лежит; Все тише, тише слышен скок; Лишь по дороге ветерок
Полночный ходит да луна Сияет с неба. Вот она Минуты две подождала; Потом с молитвою пошла
Вперед -- не встретится ли с ним? И долго шла путем пустым; Но все желанной встречи нет. Вот наконец и дневный свет,
И на небе зажглась заря... И вдруг от стен монастыря Послышался набатный звон; Всю огласил окрестность он.
Что ей начать? Куда уйти? Среди открытого пути, Окаменев, она стоит; И страшно колокол гудит;
И вот за ней погоня вслед; И ей нигде приюта нет; И вот настигнута она, И в монастырь увлечена,
И скрыта заживо под спуд; И ждет ее кровавый суд. Перед судилищем она Стоит, почти умерщвлена
Терзаньем близкого конца; И бледность мертвая лица Была видней, была страшней От черноты ее кудрей,
Двойною пышною волной Обливших лик ее младой. Оцепенев, стоит она; Глава на грудь наклонена;
И если б мутный луч в глазах И содрогание в грудях Не изменяли ей порой, За лик бездушный восковой
Могла б быть принята она: Так бездыханна, так бледна, С таким безжизненным лицом, Таким безгласным мертвецом
Она ждала судьбы своей От непрощающих судей. И казни страх ей весь открыт: В стене, как темный гроб, прорыт
Глубокий, низкий, тесный вход; Тому, кто раз в тот гроб войдет, Назад не выйти никогда; Коренья, в черепке вода,
Краюшка хлеба с ночником Уже готовы в гробе том; И с дымным факелом в руках, На заступ опершись, монах,
Палач подземный, перед ним, Безгласен, мрачен, недвижим, С покровом на лице стоит; И грудой на полу лежит
Гробокопательный снаряд: Кирпич, кирка, известка, млат. Слепой игумен с места встал, И руку тощую поднял,
И узницу благословил... И в землю факел свой вонзил, И к жертве подошел монах; И уж она в его руках
Трепещет, борется, кричит, И, сладив с ней, уже тащит, Бесчувственный на крик и плач, Ее живую в гроб палач...
Сто ступеней наверх вели; Из тайника судьи пошли, И вид их был свирепо дик; И глухо жалкий, томный крик
Из глубины их провожал; И страх шаги их ускорял; И глуше становился стон; И наконец... умолкнул он.
И скоро вольный воздух им Своим дыханием живым Стесненны груди оживил. Уж час ночного бденья был,
И в храме пели. И во храм Они пошли; но им и там Сквозь набожный поющих лик. Все слышался подземный крик.
Когда ж во храме хор отпел, Ударить в колокол велел Аббат душе на упокой... Протяжный глас в тиши ночной
Раздался -- из глубокой мглы Ему Нортумбрии скалы Откликнулись; услыша звон, В Брамбурге селянин сквозь сон
С подушки голову поднял, Молиться об умершем стал, Недомолился и заснул; Им пробужденный, помянул
Усопшего святой чернец, Варквортской пустыни жилец; В Шевьотскую залегши сень, Вскочил испуганный олень,
По ветру ноздри распустил, И чутко ухом шевелил, И поглядел по сторонам, И снова лег… и снова там
Все, что смутил минутный звон, В глубокий погрузилось сон.
Cookies on Poetry Cove