Я бы выпил еще одну рюмку водички за здоровье этой воздушной птички, которая летает как фанатик, над кустами восторга кружится как лунатик,
магнитный блеск ее очей принимает высшую степень лучей. Она порхает эта птичка свечка, над каплей водки, над горой, над речкой,
приобретая часто вид псалма, имея образ вещи сквозной, не задевает крылышко холма, о ней тоскует человек земной.
Она божественная богиня, она милая бумага Бога, ей жизни тесная пустыня нравится весьма немного.
Ты птичка самоубийство или ты отречение. Хотел бы я потрогать небесное тело, которое за ночь как дева вспотело,
и эту необъяснимую фигуру ночи мне обозреть хотелось бы очень, эту отживающую ночь, эту сдыхающую дочь,
материальную как небесный песок, увядающую сейчас во вторник. я поднял бы частицу этой ночи как лепесток,
но я чувствую то же самое. Я камень трогаю. Но твердость камня меня уже ни в чем не убеждает. Пусть солнце на небе сияет будто пальма,
но больше свет меня не освещает. Все все имеет цвет, все все длину имеет, все все длину имеет,
имеет ширину, и глубину комет, все все теперь темнеет и все остается то же самое. Что же мы тут сидим как дети,
не лучше ли нам сесть и что-нибудь спети, допустим песню. Давайте споем поверхность песни. Море ты море ты родина волн,
волны это морские дети. Море их мать и сестра их тетрадь вот уж в течение многих столетий.
И жили они хорошо. И часто молились. Море Богу, и дети Богу.
А после на небо переселились. Откуда брызгали дождем, и вырос на месте дождливом дом. Жил дом хорошо.
Учил он двери и окна играть, в берег, в бессмертие, в сон и в тетрадь. Однажды. Однажды я шел по дороге отравленный ядом,
и время со мною шагало рядом. Различные птенчики пели в кустах, трава опускалась на разных местах. Могучее море как бранное поле вдали возвышалось.
Мне разумеется плохо дышалось. Я думал о том, почему лишь глаголы подвержены часу, минуте и году, а дом, лес и небо, как будто монголы,
от времени вдруг получили свободу. Я думал и понял. Мы все это знаем, что действие стало бессонным Китаем что умерли действия, лежат мертвецами,
и мы их теперь украшаем венками. Подвижность их ложь, их плотность обман и их неживой поглощает туман. Предметы как дети, что спят в колыбели.
Как звезды, что на небе движутся еле. Как сонные цветы, что беззвучно растут. Предметы как музыка, они стоят на месте. Я остановился. Я подумал тут,
я не мог охватить умом нашествие всех новых бедствий. И я увидел дом ныряющий как зима, и я увидел ласточку обозначающую сад где тени деревьев как ветви шумят,
где ветви деревьев как тени ума. Я услышал музыки однообразную походку, я пытался поймать словесную лодку. Я испытывал слово на огне и на стуже,
но часы затягивались все туже и туже, И царствовавший во мне яд властвовал как пустой сон. Однажды.
Темнеет, светает, ни сна не видать, где море, где слово, где тень, где тетрадь, всему наступает сто пятьдесят пять.
Cookies on Poetry Cove