Дверь отперта. Переступи порог. Мой дом раскрыт навстречу всех дорог. В прохладных кельях, беленных известкой, Вздыхает ветр, живет глухой раскат
Волны, взмывающей на берег плоский, Полынный дух и жесткий треск цикад. А за окном расплавленное море Горит парчой в лазоревом просторе.
Окрестные холмы вызорены Колючим солнцем. Серебро полыни На шиферных окалинах пустыни Торчит вихром косматой седины.
Земля могил, молитв и медитаций -- Она у дома вырастила мне Скупой посев айлантов и акаций В ограде тамарисков. В глубине
За их листвой, разодранной ветрами, Скалистых гор зубчатый окоем Замкнул залив Алкеевым стихом, Асимметрично-строгими строфами.
Здесь стык хребтов Кавказа и Балкан, И побережьям этих скудных стран Великий пафос лирики завещан С первоначальных дней, когда вулкан
Метал огонь из недр глубинных трещин И дымный факел в небе потрясал. Вон там -- за профилем прибрежных скал, Запечатлевшим некое подобье
(Мой лоб, мой нос, ощечье и подлобье), Как рухнувший готический собор, Торчащий непокорными зубцами, Как сказочный базальтовый костер,
Широко вздувший каменное пламя, Из сизой мглы, над морем вдалеке Встает стена... Но сказ о Карадаге Не выцветить ни кистью на бумаге,
Не высловить на скудном языке. Я много видел. Дивам мирозданья Картинами и словом отдал дань... Но грудь узка для этого дыханья,
Для этих слов тесна моя гортань. Заклепаны клокочущие пасти. В остывших недрах мрак и тишина. Но спазмами и судорогой страсти
Здесь вся земля от века сведена. И та же страсть и тот же мрачный гений В борьбе племен и в смене поколений. Доселе грезят берега мои
Смолёные ахейские ладьи, И мертвых кличет голос Одиссея, И киммерийская глухая мгла На всех путях и долах залегла,
Провалами беспамятства чернея. Наносы рек на сажень глубины Насыщены камнями, черепками, Могильниками, пеплом, костяками.
В одно русло дождями сметены И грубые обжиги неолита, И скорлупа милетских тонких ваз, И позвонки каких-то пришлых рас,
Чей облик стерт, а имя позабыто. Сарматский меч и скифская стрела, Ольвийский герб, слезница из стекла, Татарский глёт зеленовато-бусый
Соседствуют с венецианской бусой. А в кладке стен кордонного поста Среди булыжников оцепенели Узорная арабская плита
И угол византийской капители. Каких последов в этой почве нет Для археолога и нумизмата -- От римских блях и эллинских монет
До пуговицы русского солдата. Здесь, в этих складках моря и земли, Людских культур не просыхала плесень -- Простор столетий был для жизни тесен,
Покамест мы -- Россия -- не пришли. За полтораста лет -- с Екатерины -- Мы вытоптали мусульманский рай, Свели леса, размыкали руины,
Расхитили и разорили край. Осиротелые зияют сакли; По скатам выкорчеваны сады. Народ ушел. Источники иссякли.
Нет в море рыб. В фонтанах нет воды. Но скорбный лик оцепенелой маски Идет к холмам Гомеровой страны, И патетически обнажены
Ее хребты и мускулы и связки. Но тени тех, кого здесь звал Улисс, Опять вином и кровью напились В недавние трагические годы.
Усобица и голод и война, Крестя мечом и пламенем народы, Весь древний Ужас подняли со дна. В те дни мой дом -- слепой и запустелый --
Хранил права убежища, как храм, И растворялся только беглецам, Скрывавшимся от петли и расстрела. И красный вождь, и белый офицер --
Фанатики непримиримых вер -- Искали здесь под кровлею поэта Убежища, защиты и совета. Я ж делал всё, чтоб братьям помешать
Себя -- губить, друг друга -- истреблять, И сам читал -- в одном столбце с другими В кровавых списках собственное имя. Но в эти дни доносов и тревог
Счастливый жребий дом мой не оставил: Ни власть не отняла, ни враг не сжег, Не предал друг, грабитель не ограбил. Утихла буря. Догорел пожар.
Я принял жизнь и этот дом как дар Нечаянный -- мне вверенный судьбою, Как знак, что я усыновлен землею. Всей грудью к морю, прямо на восток,
Обращена, как церковь, мастерская, И снова человеческий поток Сквозь дверь ее течет, не иссякая. Войди, мой гость: стряхни житейский прах
И плесень дум у моего порога... Со дна веков тебя приветит строго Огромный лик царицы Таиах. Мой кров -- убог. И времена -- суровы.
Но полки книг возносятся стеной. Тут по ночам беседуют со мной Историки, поэты, богословы. И здесь -- их голос, властный, как орган,
Глухую речь и самый тихий шепот Не заглушит ни зимний ураган, Ни грохот волн, ни Понта мрачный ропот. Мои ж уста давно замкнуты... Пусть!
Почетней быть твердимым наизусть И списываться тайно и украдкой, При жизни быть не книгой, а тетрадкой. И ты, и я -- мы все имели честь
«Мир посетить в минуты роковые» И стать грустней и зорче, чем мы есть. Я не изгой, а пасынок России. Я в эти дни ее немой укор.
И сам избрал пустынный сей затвор Землею добровольного изгнанья, Чтоб в годы лжи, паденья и разрух В уединеньи выплавить свой дух
И выстрадать великое познанье. Пойми простой урок моей земли: Как Греция и Генуя прошли, Так минет всё -- Европа и Россия.
Гражданских смут горючая стихия Развеется... Расставит новый век В житейских заводях иные мрежи... Ветшают дни, проходит человек.
Но небо и земля -- извечно те же. Поэтому живи текущим днём. Благослови свой синий окоём. Будь прост, как ветр, неистощим, как море,
И памятью насыщен, как земля. Люби далекий парус корабля И песню волн, шумящих на просторе. Весь трепет жизни всех веков и рас
Живет в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас.
Cookies on Poetry Cove