Родился я в деревне. Как скончались Отец и мать, ушел взыскати Пути спасения в обитель к преподобным Зосиме и Савватию. Там иноческий образ
Сподобился принять. И попустил Господь На стол на патриарший наскочити В те поры Никону. А Никон окаянный Арсена-жидовина
В печатный двор печатать посадил. Тот грек и жидовин в трех землях трижды Отрекся от Христа для мудрости бесовской И зачал плевелы в церковны книги сеять.
Тут плач и стон в обители пошел: Увы и горе! Пала наша вера. В печали и тоске, с благословенья Отца духовного, взяв книги и иная,
Потребная в молитвах, аз изыдох В пустыню дальнюю на остров на Виданьской -- От озера Онега двенадцать верст. Построил келейку безмолвья ради
И жил, молясь, питаясь рукодельем. О, ты моя прекрасная пустыня! Раз, надобен от кельи отлучиться, Я образ Богоматери с Младенцем --
Вольяшный, медный -- поставил ко стене: «Ну, Свет-Христос и Богородица, храните И образ свой, и нашу с вами келью». Пришел на третий день и издали увидел
Келейку малую как головню дымящу. И зачал зря вопить: «Почто презрела Мое моление? Приказу не послушала? Келейку Мою и Твоея не сохранила?» Идох
До кельи обгорелой, ан кругом Сенишко погорело вместе с кровлей, А в кельи чисто: огнь не смел войти. И образ на стене стоит -- сияет.
В лесу окрест живуще бесы люты. И стали в келью приходить ночами. Страшат и давят: сердце замирает, Власы встают, дрожат и плоть, и кости.
О полночи пришли однажды двое: Один был наг, другой одет в кафтане. И, взяв скамью -- на ней же почиваю, -- Нача меня качати, как младенца.
Я ж, осерчав, восстал с одра и беса Взял поперек и бить учал Бесищем тем о лавку, вопиюще: «Небесная Царица, помоги...».
А бес другой к земле прилип от страха, Не может ног от пола оторвать. И сам не вем, как бес в руках изгинул. Возбнухся ото сна -- зело устал, -- а руки
Мокром мокры от скверного мясища. В другой же раз, уснуть я не успел -- Сенные двери пылко растворились, И в келью бес вскочил, что лютый тать,
Согнул меня и сжал так крепко, туго, Что пикнуть мне не можно, ни дохнуть. Уж еле-еле пискнул: «Помози ми». И сгинул бес, а я же со слезами
Глаголю к образу: «Владычица, почто Не бережешь меня? Ведь в мале-мале Злодей не погубил». Тут сон нашел С печали той великия, и вижу,
Что Богородица из образа склонилась, Руками беса мучает, измяла Злодея моего и мне дала. Я с радости учал его крушить и мять,
Как ветошь драную, и выкинул в окошко: Измучил ты меня и сам пропал. По долгой по молитве взглянул в окно -- светает. Лежит бесище то, как мокрое тряпье.
Помале дрогнул и ногу подтянул, А после руку... И паки ожил. Встал, как будто пьян. И говорит: «Ужо к тебе не буду, --
Пойду на Вытегру». А я ему: «Не смей Ходить на Вытегру -- там волость людна. Иди, где нет людей». А он, как сонный, От келейки по просеке пошел.
Увидел хитрый Дьявол, что не может Ни сжечь меня, ни силой побороть, Так насади мне в келию червей, Рекомых мравии. Начаша мураши
Мне тайны уды ясть, и ничего иного -- Ни рук, ни ног, а токмо тайны уды. И горько мне и больно -- инда плачу. Аз стал их, грешный, варом обливать,
Рукой ловить, топтать ногой, они же Под стены проползают. Окопал я Всю келейку и камнем затолок. Они ж сквозь камни лезут и под печь.
Кошницею в реке топить носил. Мешок на уды шил: не помогло -- кусают. Ни рукоделья делать, ни обедать, Ни правил править. Бесьей той напасти
Три было месяца. На последях Обедать сел, закутав уды крепко. Они ж, не вем как, -- все-таки кусают. Не до обеда стало: слезы потекли.
Пречистую тревожить всё стеснялся, А тут взмолился к образу: «Спаси, Владычица, от бесьей сей напасти». И вот с того же часа
Мне уды грызть не стали мураши. Колико немощна вся сила человека. Худого мравия не может одолеть, Не токмо Дьявола, без Божьей благодати.
Пока в пустыне с бесами боролся, Иной великой Дьявол Церковь мучал И праведную веру искажал, Как мурашей, святые гнезда шпарил,
Да и до нас дошел. Отец Илья, игумен Соловецкий, Велел писать мне книги в обличенье Антихриста, в спасение Царя.
Никонианцы, взяв меня в пустыне, В темнице утомили, а потом Пред всем народом пустозерским руку На площади мне секли. Внидох паки
В темницу лютую и начал умирать. Весь был в поту, и внутренность горела. На лавку лег и руку свесил -- думал Души исходу лучше часа нет.
Темница стала мокрая, а смерть нейдет. Десятник Симеон засушины отмыл И серою еловой помазал рану. И снова маялся я днями на соломе.
На день седьмой на лавку всполз и руку Отсечену на сердце положил. И чую: Богородица мне руку Перстами осязает. Я Ее хотел
За руку удержать, а пальцев нету. Очнулся, а рука платком повязана. Ощупал левой сеченую руку: И пальцев нет, и боли нет, а в сердце радость.
Был на Москве в подворье у Николы Угрешского. И прискочи тут скоро Стрелецкий голова -- Бухвостов -- лют разбойник И поволок на плаху на Болото.
Язык урезал мне и прочь помчал. В телеге душу мало не вытряс мне, Столь боль была люта... О, горе дней тех! Из моей пустыни
Пошел Царя спасать, а языка не стало. Что нужного, и то мне молвить нечем. Вздохнул я к Господу из глубины души: «О скорого услышанья Христова!»
С того язык от корня и пополз, И до зубов дошел, и стал глаголить ясно. Свезли меня в темницу в Пустозерье. По двух годех пришел ко мне мучитель
Елагин -- полуголова стрелецкой, Чтоб нудить нас отречься веры старой. И непослушливым велел он паки Языки резать, руки обрубать.
Пришел ко мне палач с ножом, с клещами Гортань мне отворять, а я вздохнул Из сердца умиленно: «Помоги мне». И в мале ощутил, как бы сквозь сон,
Как мне палач язык под корень резал И руку правую на плахе отсекал. (Как впервой резали -- что лютый змей кусал.) До Вологды шла кровь проходом задним.
Теперь в тюрьме три дня я умирал. Пять дней точилась кровь из сеченой ладони. Где был язык во рте -- слин стало много, И что под головой -- всё слинами омочишь,
И ясть нельзя, понеже яди Во рту вращати нечем. Егда дадут мне рыбы, щей да хлеба, Сомну в единый ком, да тако вдруг глотаю.
А по отъятии болезни от руки Я начал правило в уме творити. Псалмы читаю, а дойду до места: «Возрадуется мой язык о правде Твоея», --
Вздохну из глубины -- слезишка Из глазу и покатится: «А мне чем радоваться? Языка и нету». И паки: «Веселися сердце, радуйся язык».
Я ж, зря на крест, реку: «Куда язык мой дели? Нет языка в устах, и сердце плачет». Так больше двух недель прошло, а всё молю, Чтоб Богородица язык мне воротила.
Возлег на одр, заснул и вижу: поле Великое да светлое -- конца нет... Налево же на воздухе повыше Лежат два языка мои:
Московский -- бледноват, а пустозерской Зело краснешенек. Взял на руку красной и зрю прилежно: Ворошится живой он на ладони,
А я дивлюсь красе и живости его. Учал его вертеть в руках, расправил И местом рваным к резаному месту, Идеже прежде был, его приставил, --
Он к корню и прильни, где рос с рожденья. Возбнух я радостен: что хочет сие быти? От времени того по малу-малу Дойде язык мой паки до зубов
И полон бысть. К яденью и молитве По-прежнему способен, как в пустыне. И слин нелепых во устах не стало, И есть язык, мне Богом данный, -- новый --
Короче старого, да мало толще. И ныне веселюсь, и славлю, и пою Скорозаступнице, язык мне давшей новой. Сказанье о кончине
Страдальца Епифания и прочих, С ним вместе пострадавших в Пустозерске: Был инок Епифаний положен в сруб, Обложенный соломой, щепой и берестом
И политый смолою. А вместе Федор, Аввакум и Лазарь. Когда костер зажгли, в огне запели дружно: «Владычица, рабов своих прими!»
С гудением великим огнь, как столб, Поднялся в воздухе, и видели стрельцы И люди пустозерские, как инок Епифаний Поднялся в пламени божественною силой
Вверх к небесам и стал невидим глазу. Тела и ризы прочих не сгорели, А Епифания останков не нашли.
Cookies on Poetry Cove