Убиенный много и восставый, Двадцать лет со славой правил я Отчею Московскою державой, И годины более кровавой
Не видала русская земля. В Угличе, сжимая горсть орешков Детской окровавленной рукой, Я лежал, а мать, в сенях замешкав,
Голосила, плача надо мной. С перерезанным наотмашь горлом Я лежал в могиле десять лет; И рука Господняя простерла
Над Москвой полетье лютых бед. Голод был, какого не видали. Хлеб пекли из кала и мезги. Землю ели. Бабы продавали
С человечьим мясом пироги. Проклиная царство Годунова, В городах без хлеба и без крова Мерзли у набитых закромов.
И разъялась земная утроба, И на зов стенящих голосов Вышел я -- замученный -- из гроба. По Руси что ветер засвистал,
Освещал свой путь двойной луною, Пасолнцы на небе засвечал. Шестернею в полночь над Москвою Мчал, бичом по маковкам хлестал.
Вихрь-витной, гулял я в ратном поле, На московском венчанный престоле Древним Мономаховым венцом, С белой панной -- с лебедью -- с Мариной
Я -- живой и мертвый, но единый -- Обручался заклятым кольцом. Но Москва дыхнула дыхом злобным -- Мертвый я лежал на месте Лобном
В черной маске, с дудкою в руке, А вокруг -- вблизи и вдалеке -- Огоньки болотные горели, Бубны били, плакали сопели,
Песни пели бесы на реке... Не видала Русь такого сраму! А когда свезли меня на яму И свалили в смрадную дыру --
Из могилы тело выходило И лежало цело на юру. И река от трупа отливала, И земля меня не принимала.
На куски разрезали, сожгли, Пепл собрали, пушку зарядили, С четырех застав Москвы палили На четыре стороны земли.
Тут тогда меня уж стало много: Я пошел из Польши, из Литвы, Из Путивля, Астрахани, Пскова, Из Оскола, Ливен, из Москвы...
Понапрасну в обличенье вора Царь Василий, не стыдясь позора, Детский труп из Углича опять Вез в Москву -- народу показать,
Чтобы я на Царском на призоре Почивал в Архангельском соборе, Да сидела у могилы мать. А Марина в Тушино бежала
И меня живого обнимала, И, собрав неслыханную рать, Подступал я вновь к Москве со славой... А потом лежал в снегу -- безглавый --
В городе Калуге над Окой, Умерщвлен татарами и жмудью… А Марина с обнаженной грудью, Факелы подняв над головой,
Рыскала над мерзлою рекой И, кружась по-над Москвою, в гневе Воскрешала новых мертвецов, А меня живым несла во чреве...
И пошли на нас со всех концов, И неслись мы парой сизых чаек Вдоль по Волге, Каспию -- на Яик-- Тут и взяли царские стрелки
Лебеденка с Лебедью в силки. Вся Москва собралась, что к обедне, Как младенца -- шел мне третий год -- Да казнили казнию последней
Около Серпуховских ворот. Так, смущая Русь судьбою дивной, Четверть века -- мертвый, неизбывный -- Правил я лихой годиной бед.
И опять приду -- чрез триста лет.
Cookies on Poetry Cove