Други милые! Терпенье! Расскажу вам чудный сон. Не игра воображенья, Не случайный призрак он.
Нет -- но мщенью предыдущий И грядущий с неба глас, К покаянию зовущий И пророческий для нас.
Ввечеру, простившись с вами, Я в углу сидел один, И Кутузова стихами Я растапливал камин,
Подбавлял из Глинки сору, И твоих, о Мерзляков! Из «Амура» по сю пору Недоконченных стихов.
Дым от смеси этой едкой Нос мне сажей закоптил И в награду крепко, крепко И приятно усыпил.
Снилось мне, что в Петрограде, Чрез Обухов мост пешком Перешед, спешу к ограде И вступаю в желтый дом.
От любови сумасшедших В список бегло я взглянул И твоих проказ прошедших Длинный ряд воспомянул,
О Кокошкин! Долг романам И тобою заплачен; Но сказав «прости» обманам, Ты давно уж стал умен.
Ах! И я... Но сновиденье Прежде, други, расскажу: Во второе отделенье Я тихонечко вхожу.
Тут -- один желает трона, А другой -- владеть луной, Тут -- портрет Наполеона Намалеван как живой.
Я поспешными шагами Через залу перешел И увидел над дверями Очень четко: «Сей отдел --
Прозаистам и поэтам, Журналистам, авторам, Не по чину, не по летам, Здесь места по нумерам».
Двери настежь Надзиратель Отворя мне говорит: «Нумер первый -- ваш приятель, Каченовский здесь сидит,
Букву «э» на эшафоте С торжеством и пеньем жжет, Ум его всегда в работе: По крюкам стихи поет,
То кавыки созерцает, То обнюхивает гниль, Духу роз предпочитает, То сметает с книжиц пыль
И в восторге, восклицая, Набивает ею рот: «Сор славянский, пыль родная! Слаще ты, чем мед и сот!»
Вот на розовой цепочке Спичка Шаликов в слезах, Разрумяненный, в веночке, В ярко-планжевых чулках.
Прижимая веник страстно, Кличет граций здешних мест И, мяуча сладострастно, Размазню без масла ест.
Номер третий: на лежанке Истый Глинка восседит. Перед ним дух русский в склянке Нераскупорен стоит,
Книга кормчая отверста, И уста отворены, Сложены десной два перста, Очи вверх устремлены.
«О Расин! Откуда слава? Я тебя, дружок, поймал -- Из российского Стоглава Ты «Гафолию» украл.
Чувств возвышенных сиянье, Выражений красота В «Андромахе» -- подражанье «Погребению кота».
«Ты ль Хвостов? -- к нему вошедши, Вскликнул я. -- Тебе ль здесь быть? Ты дурак -- не сумасшедший, Не с чего тебе сходить».
-- «В Буало я смысл добавил, Лафонтеня я убил, Я Расина обесславил», -- Быстро он проговорил.
И читать мне начал оду, Я искусно улизнул От мучителя, но в воду Прямо из огня нырнул:
Здесь старик с лицом печальным Букв славянских красоту Мажет золотом сусальным Пресловутую фиту.
И на мебели повсюду Коронованное кси, Староверских книжиц груду И в окладе ик и пси,
Том в сафьян переплетенный Тредьяковского стихов Я увидел, изумленный, И узнал, что то Шишков,
Вот Сладковский восклицает: «Се, се Россы, се сам Петр! Се со всех сторон сияет Молния из тучных недр!
И чрез Ворсклу при преправе Градов на суше творец С твердостью пошел он к славе -- И поэме сей конец!»
Вот Жуковский, в саван длинный Скутан, лапочки крестом, Ноги вытянув умильно, Черта дразнит языком,
Видеть ведьму вображает И глазком ей подмигнет, И кадит, и отпевает, И трезвонит, и ревет.
Вот Кутузов: он зубами Бюст грызет Карамзина, Пена с уст течет ручьями, Кровью грудь обагрена.
Но напрасно мрамор гложет, Только время тратит в том, Он вредить ему не может Ни зубами, ни пером.
Но Станевич в отдаленьи, Увидав, что это я, Возопил в остервененьи: «Мир! Потомство! За меня
Злому критику отмстите, Мой из бронзы вылив лик. Монумент соорудите, Я заслугами велик!»
«Как! И ты бессмертьем льстишься? О червяк! Отец червей! -- Я сказал. -- И ты стремишься К славе из норы своей?
И тогда как свет не знает, Точно где, в каких местах Храбрый Игорь почивает, Где Пожарского скрыт прах,
Где блистала Ниневия И роскошный Вавилон, Русь давно ль слывет Россия? Кем наш север заселен?»
-- «Двор читал мои творенья, -- Прервал он, -- и государь Должен в знак благоволенья...» Стой, дружок. Наш добрый царь
Дел без нас имеет кучу: То мирит смятенный мир, От царей отводит тучу, То дает соседям пир,
То с вельможами хлопочет, То ссылает в ссылку зло, А тебя и знать не хочет, Посиди -- тебе тепло.
Чудо! Под окном на ветке Крошка Батюшков висит В светлой, проволочной клетке, В баночку с водой глядит,
И поет певец согласный: «Тих, спокоен сверху вид, Но спустись туда -- ужасный Крокодил на дне лежит».
Вот Грузинцев, и в короне, И в сандалиях, как царь, Горд в мишурном он хитоне. Держит греческий букварь.
«Верно, ваше сочиненье?» -- Скромно задал я вопрос. «Нет, Софоклово творенье», -- Отвечал он, вздернув нос.
Я бежал без дальних споров. «Вот еще», -- сказали мне. Я взглянул: Максим Невзоров Углем пишет на стене:
«Если б так, как на Вольтера, Был на мой журнал расход, Пострадала б горько вера: Я вредней, чем Дидерот».
От досады и от смеху Утомлен, я вон спешил, Горькую прервав утеху, Но Смотритель доложил:
«Ради вы или не ради, Но указ уж получен: Вам нельзя отсель ни пяди», И указ тотчас прочтен:
«Тот Воейков, что Делиля Столь безбожно исказил, Истерзать хотел «Эмиля» И Вергилию грозил,
Должен быть как сумасбродный В цепь посажен в желтый дом; Темя всё обрить сегодня И тереть почаще льдом».
Прочитав, я ужаснулся, Хлад по жилам пробежал, И, проснувшись, не очнулся, И не верил сам, что спал.
Други, вашего совету, Без него я не решусь: Не писать -- не жить поэту, А писать начать -- боюсь.
Cookies on Poetry Cove