Поэзия! твое святилище природа! Как древний Промефей с безоблачного свода Похитил луч живой предвечного огня, Так ты свой черпай огнь из тайных недр ея.
Природу заменить вотще труда усилья: Наука водит нас, она дает нам крылья И чадам избранным указывает след В безвестный для толпы и чудотворный свет.
Счастлив поэт, когда он внял от колыбели Ее таинственный призыв к заветной цели. Счастлив, кто с первых дней приял, как лучший дар, Волненье, смелый пыл, неутолимый жар;
Кто детских игр беглец, объятый дикой думой, Любил паденью вод внимать с скалы угрюмой, Прокладывал следы в заглохшие леса, Взор вопрошающий вперял на небеса
И, тайною тоской и тайной негой полный, Любил скалы, леса, и облака, и волны. В младенческих глазах горит души рассвет, И мысли на челе прорезан ранний след,
И чувствам чуждая душа, еще младая, Живет в предчувствии, грядущим обладая. Счастлив он, сын небес, наследник высших благ. Поведает ему о чуде каждый шаг.
Раскрыта перед ним природы дикой книга; Воспитанник ее, он чужд земного ига; Пред ним отверстый мир: он мира властелин! Чем дале от людей, тем мене он один.
Везде он слышит глас, душе его знакомый: О страшных таинствах ей возвещают громы, Ей водопад ревет, ласкается ручей, Ей шепчет ветерок и стонет соловей.
Но не молчит и он: певец в пылу свободы, Поэзию души с поэзией природы, С гармонией земли гармонию небес. Сливает песнь он в звучный строй чудес,
И стих его тогда, как пламень окрыленный, Взрывает юный дух, еще не пробужденный, В нем зажигая жар возвышенных надежд; Иль, как Перуна глас, казнит слепых невежд,
В которых под ярмом презрительных желаний, Ум без грядущего и сердце без преданий. Таков, о Байрон, глас поэзии твоей! Отважный исполин, Колумб новейших дней,
Как он предугадал мир юный, первобытный, Так ты, снедаемый тоскою ненасытной И презря рубежи болезненой толпы, В полете смелом сшиб Иракловы столпы:
Их нет для гения в полете непреклонном! Пусть их лобзает чернь в порабощеньи сонном, Но он, вдали прозрев заповедну́ю грань, Насильства памятник и суеверья дань,
Он жадно чрез нее стремится в бесконечность! Стихия высших дум -- простор небес и вечность. Так, Байрон, так и ты, за грань перескочив И душу в пламенной стихии закалив,
Забыл и дольный мир, и суд надменной черни; Стезей высоких благ и благодатных терний Достиг ты таинства, ты мыслью их проник, И чудно освятил ты ими свой язык.
Как страшно-сладостно в наречьи сердцу новом Нас пробуждаешь ты молниеносным словом, И мыслью, как стрелой перунного огня, Вдруг освещаешь ночь души и бытия!
Так вспыхнуть из тебя оно было готово -- На языке земном несбыточное слово, То слово, где б вся жизнь, вся повесть благ и мук Сосредоточилась в единый полный звук;
То слово, где б слились, как в верный отголосок, И жизни зрелый плод, и жизни недоносок, Весь пыл надежд, страстей, желаний, стройных дум, Что создали мечты и ниспровергнул ум,
Что намекает жизнь и недоскажет время, То слово -- тайное и роковое бремя, Которое тебя тревожило и жгло, Которым грудь твоя, как Зевсово чело,
Когда им овладел недуг необычайный, Тягчилась под ярмом неразрешенной тайны! И если, персти сын, как баснословный бог, Ту думу кровную осуществить не мог,
Утешься: из среды души твоей глубокой Нам слышалась, как гул грозы далекой, Не грянувшей еще над нашей головой, Но нам вещающей о тайне страшной той,
Пред коей гордый ум немеет боязливо, Которую весь мир хранит красноречиво! Мысль всемогуща в нас, но тот, кто мыслит, слаб; Мысль независима, но времени он раб.
Как искра вечности, как полдень беспредельный, С небес запавшая она в сосуд скудельный, Иль гаснет без вести, или сожжет сосуд. О Байрон! над тобой свершился грозный суд!
И лучших благ земли и поздних дней достойный, Увы! не выдержал ты пыла мысли знойной, Мучительно тебя снедавшей с юных пор. И гроб, твой ранний гроб, как Фениксов костер,
Благоухающий и жертвой упраздненный, Бессмертья светлого немой алтарь и тленный, Свидетельствует нам весь подвиг бытия. Гроб сей, Ираклов столп, один был грань твоя,
И жизнь гласит твоя, разбившись на могиле: Чем смертный может быть и чем он быть не в силе.
Cookies on Poetry Cove