Александрийский стих

Я признаюсь, люблю мой стих александийский, Ложится хорошо в него язык российский, Глагол наш великан плечистый и с брюшком, Неповоротливый, тяжелый на подъем,

И руки, что шесты, и ноги, что ходули, В телодвижениях неловкий. На ходу ли Пядь полновесную как в землю вдавит он, Подумаешь, что тут прохаживался слон.

А если пропустить слона иль бегемота, То настежь растворяй широкие ворота, В калитку не пройдет: не дозволяет чин. Иному слову рост без малого в аршин;

Тут как ни гни его рукою расторопной, Но все же не вогнешь в ваш стих четверостопный. А в нашем словаре не много ль слов таких, Которых не свезет и шестистопный стих?

На усеченье слов теперь прошла опала: С другими прочими и эта вольность пала. В златой поэтов век, в блаженные года, Отцы в подстрижке слов не ведали стыда.

Херасков и Княжнин, Петров и Богданович, Державин, Дмитриев и сам Василий Львович, Как строго ни хранил классический устав, Не клали под сукно поэту данных прав.

С словами не чинясь, так поступали просто И Шекспир и Клопшток, Камоэнс, Ариосто, И от того их стих не хуже -- видит бог, -- Что здесь и там они отсекли лишний слог.

Свободой дорожа, разумное их племя Не изменило их и в нынешнее время. Но мы, им вопреки, неволей дорожим: Над каждой буквой мы трясемся и корпим

И, отвергая сплошь наследственные льготы, Из слова не хотим пожертвовать иоты. А в песнях старины, в сих свежих и живых Преданьях, в отзывах сочувствий, нам родных,

Где звучно врезались наш дух и склад народный, Где изливается душа струей свободной, Что птица божия, -- свободные певцы Счастливой вольности нам дали образцы.

Их бросив, отдались мы чопорным французам И предали себя чужеязычным узам. На музу русскую, полей привольных дочь, Чтоб красоте ее искусственно помочь,

Надели мы корсет и оковали в цепи, Ее, свободную как ветр свободной степи. Святая старина! и то сказать, тогда, Законодатели и дома господа,

Не ведали певцы журнальных гог-магогов; Им не страшна была указка педагогов, Которые, другим указывая путь, Не в силах за порог ногой перешагнуть,

И, сидя на своем подмостке, всенародно Многоглагольствуют обильно и бесплодно. Как бы то ни было, но с нашим словарем Александрийский стих с своим шестериком

Для громоздких поклаж нелишняя упряжка. И то еще порой он охает, бедняжка, И если бы к нему на выручку, подчас, Хоть пару или две иметь еще в запас

(Как на крутых горах волнами на подмогу Вывозят экипаж на ровную дорогу), Не знаю, как другим, которым боек стих И вывезть мысль готов без нужды в подставных, --

Но стихоплетам, нам -- из дюжинного круга, В сих припряжных волах под стать была б услуга. Известно: в старину российский грекофил Гекзаметр древнего покроя обновил,

Но сглазил сам его злосчастный Третьяковский; Там Гнедич в ход пустил и в честь возвел Жуковский. Конечно, этот стих на прочих не похож: Он поместителен, гостеприимен тож,

И многие слова, величиной с Федору, Находят в нем приют благодаря простору. Битв прежних не хочу поднять и шум и пыль; Уж в общине стихов гекзаметр не бобыль:

Уваров за него сражался в поле чистом И с блеском одержал победу над Капнистом. Под бойкой стычкой их (дошел до нас рассказ) Беседа, царство сна, проснулось в первый раз.

Я знаю, что о том давно уж споры стихли, А все-таки спрошу: гекзаметр, полно, стих ли? Тень милая! прости, что дерзко и шутя Твоих преклонных лет любимое дитя

Злословлю. Но не твой гекзаметр, сердцу милый, Пытаюсь уколоть я эпиграммой хилой. Гекзаметр твой люблю читать и величать, Как все, на чем горит руки твоей печать.

Особенно люблю, когда с слепцом всезрячим Улисса, странствуешь, и кормчий твой Омир В гекзаметрах твоих нас вводит в новый мир. Там свежей древностью и жизнью первобытной

С природой заодно, в сени ее защитной Все дышит и цветет в спокойной красоте. Искусства не видать: искусство -- в простоте; Гекзаметру вослед -- гекзаметр жизнью полный.

Так, в полноводие, реки широкой волны Свободно катятся, и берегов краса, И вечной прелестью младые небеса Рисуются в стекле прозрачности прохладной.

Не налюбуешься картиной ненаглядной, Наслушаться нельзя поэзии твоей. Мир внешней красоты, мир внутренних страстей, Рой помыслов благих и помыслов порочных,

Действительность и сны видений, нам заочных, Из области мечты приветный блеск и весть, Вся жизнь как есть она, весь человек как есть, -- В твоих гекзаметрах, с природы верных сколках

(И как тут помышлять о наших школьных толках?), Все отражается, как в зеркале живом. Твой не читаешь стих -- живешь с твоим стихом. Для нас стихи твои не мерных слов таблица:

Звучит живая речь, глядят живые лица. Все так, но, признаюсь, по рифме я грущу И по опушке строк ее с тоской ищу. Так дети в летний день, преследуя забавы,

Порхают весело тропинкой вдоль дубравы, И стережет и ждет их жадная рука То красной ягодки, то пестрого цветка. Так, признаюсь, мила мне рифма-побрякушка,

Детей до старости веселая игрушка. Аукаться люблю я с нею в темноту, Нечаянно ловить шалунью на лету И по кайме стихов и с прихотью и с блеском

Ткань украшать свою игривым арабеском. Мне белые стихи -- что дева-красота, Которой не цветут улыбкою уста. А может быть и то, что виноград мне кисел,

Что сроду я не мог сложить созвучных чисел В гекзаметр правильный, -- что, на мою беду, Знать, к ямбу я прирос и с ямбом в гроб сойду.