Сибирякову

Рожденый мирты рвать и спящий на соломе, В отечестве поэт, кондитор в барском доме! Другой вельможам льстит; а я пишу к тебе, Как смел, Сибиряков, ты, вопреки судьбе,

Опутавшей тебя веригами насилья, -- Отважно развернуть воображенью крылья? И, званьем раб, душой -- к свободе вознестись? «Ты мыслить вздумал? ты? дружок! перекрестись, --

Кричит тебе сын тьмы, сиятельства наследник, -- Не за перо берись: поди, надень передник; Нам леденцы вкусней державинских стихов. О век! Злосчастный век разврата и грехов!

Все гибнет, и всему погибель просвещенье: С трудом давно ль скреплял в суде определенье Приявший от небес дворянства благодать, А ныне: уж и чернь пускается в печать!

Нет! нет! дворянских глаз бесчестить я не буду. Другой тебя читай: я чести не забуду. Нам памятен еще примерный тот позор, Как призрен был дворцом беглец из Холмогор.

Пожалуй, и тебе, в сей век столь ненавистный, В вельможах сыщется заступник бескорыстный, И мимо нас, дворян, как дерзкий тот рыбарь, Ты попадешь и в честь, и в адрес-календарь».

Так бредит наяву питомец предрассудка За лакомым столом, где тяжестью желудка Отяжелела в нем пустая голова. Тебя, Сибиряков! не тронут те слова.

Стыдя спесь общества, ты оправдал природу; В неволе ты душой уразумел свободу, И целью смелою начертанный твой стих Векам изобличит гонителей твоих.

Свобода не в дворцах, неволя не в темницах; Достоинство в душе -- пустые званья в лицах. Пред взором мудреца свет -- пестрый маскерад, Где жребием слепым дан каждому наряд;

Ходули подхватя, иной глядит вельможей, А с маскою на бал он выполз из прихожей. Сорви одежду? -- пыль под мишурой честей, И первый из вельмож последний из людей.

Природа не знаток в науке родословной И раздает дары рукой скупой, но ровной. Жалею я, когда судьбы ошибкой злой Простолюдин рожден с возвышенной душой,

И свойств изящных блеск в безвестности тускнеет; Но злобою мой ум кипит и цепенеет, Когда на казнь земле и небесам в укор Судьба к честям порок возводит на позор.

Кто мыслит, тот могущ, а кто могущ -- свободен. Пусть рабствует в пыли лишь тот, кто к рабству сроден. Свобода в нас самих: небес святой залог, Как собственность души ее нам вверил бог!

И не ее погнет ярмо земныя власти; Одни тираны ей: насильственные страсти. Пусть дерзостный орел увяз в плену силка, Невольник на земле, он смотрит в облака;

Но червь презрительный, отверженец природы, Случайно взброшенный порывом непогоды В соседство к небесам, на верх кавказских гор Ползет и в гнусный прах вперяет робкий взор,

И ты, Сибиряков, умерь прискорбья пени, Хотя ты в обществе на низшие ступени Засажен невзначай рождением простым, Гордись собой! а спесь ты предоставь другим.

Пусть барин чванится дворянским превосходством, Но ты довольствуйся душевным благородством. Взгляни на бар, на гордый их разврат, И темный жребий свой благослови стократ.

Быть может, в их среде светильник дарованья Потухнул бы в тебе под гнетом воспитанья. Утратя бодрость чувств, заимствовал бы ты, Быть может, праздность их и блажь слепой тщеты.

Ты стал бы, как они, в беззвучии глубоком На участь братиев взирать холодным оком И думать, что творец на то и создал знать, Чтоб кровью ближнего ей нагло торговать;

Что черни дал одни он спины, барству души, Как дал рога быку, а зайцу только уши; Что жизнь он в дар послал для бар и богача, Другим взвалил ее, как ношу на плеча;

И что все так в благом придумано совете, Чтоб был немногим рай, а многим ад на свете. Счастлив, что сам собой взошел на высоту: Рожденный на верхах все видит на лету;

Надменность или даль его туманит зренье, За правду часто он приемлет заблужденье; Обманываясь сам, страстями ослеплен, Доверчивость других обманывает он.

Но ты страшись его завидовать породе, Ты раб свободный, он -- раб жалкий на свободе.