Станция

Досадно слышать: «Sta viator!» Иль, изъясняяся простей: «Извольте ждать, нет лошадей», -- Когда губернский регистратор,

Почтовой станции диктатор (Ему типун бы на язык!), Сей речью ставит вас в тупик. От этого-то русским трактом

Езда не слишком веселит; Как едешь, действие кипит, Приедешь -- стынешь за антрактом. Да скакивать -- дождись пути.

Заметить должно мне в прибавку, Чтобы точней в журнал внести Топографическую справку, -- Дороги наши -- сад для глаз:

Деревья, с дерном вал, канавы; Работы много, много славы, Да жаль -- проезда нет подчас. С деревьев, на часах стоящих,

Проезжим мало барыша; Дорога, скажешь, хороша -- И вспомнишь стих: «для проходящих»! Свободна русская езда

В двух только случаях: когда Наш «Мак-Адам» или «Мак-Ева» -- Зима свершит, треща от гнева, Опустошительный набег,

Путь окует чугуном льдистым И запорошит ранний снег Следы ее песком пушистым, Или когда поля проймет

Такая знойная засу́ха, Что через лужу может вброд Пройти, глаза зажмуря, муха. Что ж делать? время есть всему:

Гражданству, роскоши, уму. Рукой степенной ход размерен: Итог в успехах наших верен, Пождем -- и возрастет итог.

Давно ль могучий «Петр» природу, Судьбу и смертных пренемог, Прошел сквозь мрак, сквозь огнь и воду, И следом богатырских ног

Давно ли вдоль и поперек Протоптана его Россия? Исполнятся судьбы земные, И мы не будем без дорог.

Зато военную дорогу Прокладывать умеем мы: В Париже были, слава богу, И, может, не боясь чумы,

Ни Магомета стражи райской, За славной тенью Задунайской, За тенью царственной жены Мы доберемся до луны;

За греков молвим речь в Стамбуле И меж собой, меж дальних ссор, Миролюбиво кончим спор, Когда-то жаркий при Кагуле.

«Так лошадей мне нет у вас?» -- -- Смотите в книге: счет тут ясен. «Их в книге нет, я в том согласен; В конюшне нет ли? «-- Тройка с час

Последняя с курьером вышла, Две клячи на дворе и есть, Да их хоть выбылыми счесть: Не ходит ни одна у дышла.

«А долго ли прикажешь мне, Платя в избе терпенью дани, Истории «тьму-таракани» Учиться по твоей стене?»

-- Да к ночи кони придут, нет ли, Тут их покормим час иль два. Ей-ей кружится голова; Приходит жутко, хоть до петли!

И днем и ночью все разгон, А всего-навсего пять троек; Тут как нибудь смышлен и боек, А полезай из кожи вон!

«Стой, спутник, стой!» -- что ж молвить больше, Когда подвинуться нельзя? Зачем не странствую я в Польше, Мои любезные друзья!

Судьба по трактам европейским (Что мне, признаться, очень жаль) Меня не завозила вдаль. Я только польским да еврейским

Почтовым ларам бил челом. Как я ни рвался чувством жарким, Как ни загадывал умом Полюбоваться небом ярким

И мира светлой полосой, Как я ни залетал мечтою В мир божий из глуши далекой, Где ж след мой темный, одинокий

Сугробом снежным занесен, Как ни раскидывал сквозь сон, Всегда обманчивый и краткий, Своей кочующей палатки

Среди блестящих городов, Среди базаров просвещенья, -- Но от латинских оных слов Оглоблями воображенья

Я поворачивал домой, И жду: схвачу ли сон рукой? О Польше речь была; но с речи Бог весть зачем, бог весть куда

Сбиваюсь от горячей встречи Нежданных мыслей. Господа! Простите мне раз навсегда. По Польше и езда -- веселье,

И остановка не в наклад: Иной бы и зажиться рад, Как попадет на новоселье; Затем, что пара бойких глаз,

Искусных в проволо́чке польской (От коих он пылал и гас, Был смел и робок в тот же час), Так заведет дорогой скользкой,

Так закрутит в нем дурь и хмель, Что шуткой с первого присеста Она его, не тронув с места, Промчит за тридевять земель.

Так, помню польские ночлеги: Тут есть для отдыха и неги На что взглянуть, где лечь, что съесть, -- Грешно об наших речь завесть.

И чтоб не дать себя проклятью Патриотических улик, Патриотической печатью Не лучше ли скрепить язык?

Певец, который ведал горе, Сказал: «Nessun maggior dolore» И прочее; не прав ли он? Смотрю на память с двух сторон:

Благоприятной и враждебной. Она, как в древности кумир, На ликах носит брань и мир. То злобный дух, то друг волшебный,

Она нам в казнь или в любовь; Иль дразнит благом, уж заочным, Иль говорит: условьем срочным Что было, может быть и вновь.

По крайней мере, память ныне, Смотря приветливым лицом, Мне светит в зе́ркальной святыне Своим волшебным фонарем.

Голодный, стол окинув взглядом, И видя в разных племенах Живой обед со мною рядом На двух, на четырех ногах,

Голодный, видя к злой обиде, Как по ногам моим со сна, С испуга, в первобытном виде Семейно жмется ветчина,

Я не грущу: пусть квас и молод, А хлеб немного пожилой, Я убаюкиваю голод Надеждой, памяти сестрой.

Постясь за полдником крестьянским, Отрадно мне себе сказать: Я трюфли запивал шампанским, Бог даст, и буду запивать.

Итак, ваш путевой нотарий, Из русской почтовой избы Вам польской почты инвентарий Я подношу назло судьбы.

Жена иль дочка «комиссаржа» Полячка, -- словом, все сказал: Тут и портрет и мадригал; Притом цыплята, раки, спаржа,

Или технически скажу И местность красок удержу: «Kurczeta, racki i szparagi» (Чего не стерпит лист бумаги

И рифма под моим пером?), Гитара на стене крестом С оружьем ставропольской славы, Кумиры чести и забавы

Патриотической четы; На окнах свежие цветы, Саратской флоры дар посильный; Там в рамках за стеклом черты

Героев Кракова и Вильны, На полке -- чтенье красоты, Роман трагическо-умильный И с ним Дмушевского листы,

В которых летописец верный С неутомимостью примерной Изо дня в день, из часу в час Ведет историю Варшавы,

На все вперяя зоркий глаз: Спектакли, выезды в заставы, Продажа книг, побег собак, Проказы добрых дел примеры,

Волненье мод и атмосферы, Движенья жизни -- смерть и брак; Движенья биржи -- курс, банкруты; Дела веков, дела минуты, --

Все сгоряча в сырой листок Передает печать прилежно, Уездам и потомству впрок. Как я заслушивался нежно

Тебя, варшавский вестовщик, Когда в душе, во дни разлуки, Будил замолкнувшие звуки Словоохотный твой язык.

На голос дружного привета Ответ созвучный я давал: Поэзией была газета, И над афишкой я мечтал.

Я волю дал широким перьям Залетной памяти моей, Мечтой коснулся я преддверьям Чертогов прелестей и фей.

Влетел в Варшаву -- и, бессильный, Засел я в сети прежних дней. Здесь тайна, критик щепетильный, Ты не проймешь моих речей.

«Umizgai sie!» -- за это слово, Хотя ушам оно сурово, Я рад весь ваш словарь отдать: На нем хранится талисманом

Могущей прелести печать; Обворожительным дурманом Щекотит голову и грудь Того, кто воздухом Варшавы

Был упоен когда-нибудь, Кто из горнушек «Вейской кавы» Пил нектар «медленной отравы», Или в «Беляны» знает путь.

«Umizgai sie!» -- в сем слове милом, Как в сердце, Польша вся живет, И в хороводе легкокрылом Своих соблазнов рок влечет.

При этом слове я в Варшаве, И сон минувший снится въяве: При блеске свеч передо мной Взвились, зажглись чета с четой,

Цепь вьется и мазурки знойной Кипит и гаснет вихорь стройный Под гул отрывистых смычков. Или день праздничный: костелы

Пустеют; полдень: будто пчелы, Из ульев набожных трудов, Расправя крылья золотые, Спешат святоши молодые.

Пестреют улицы, кипят; Глазам раздолье и мученье, Но средоточится волненье -- И рой за роем ринул в сад.

В аллею сжался город тесный. Вот в лицах старины мечты: Вот сейм державный, сейм прелестный, Вот «Посполита» красоты.

Здесь блещет знаменьем утешным И мнений и одежд успех; Чин с чином, с знатью скромный цех Сравнялись равенством безгрешным

(Хотя оно и вводит в грех) Пригожих лиц и ножек стройных, Мой Пушкин, строф твоих достойных, И так обутых, что едва ль

Их обнажить любви не жаль. Или в театре «народо́вом», Где окриляют польским словом Патриотический порыв,

Стихи Немцевича забыв, Глас старца, убежденья полный, Которым движит и живит Он зыбкого партера волны,

И увлекает и разит. Смотрю я на другую сцену, Где страсти действуют живьем, Где в представлении немом

Актерам зрители на смену. Тут «романтическая» связь: «Единства места» не держась, Из кресел в ложи и обратно

Огнем чуть зримым, перекатно Живая нить игры живой Завязкой тайною снуется, А там развязкой распрядется,

Как следует, своей чредой. Теперь для критики судейской Словцо ученое: глагол «Umizgrai sie!», глагол житейский;

Ему нас учит женский пол. Он жемчуг польского наречья, Его понятья без увечья В другой язык не передашь,

Как в словарях других ни рыться; Faire a la cour и «волочиться» Смешно напоминает блажь Маркизов чопорного века,

Иль заставляет заключить, Что волокита должен быть Или подагрик иль калека. Могло б досадно быть ушам,

Когда читатели-зоилы Заво́пят: «Sta viator! Нам Тащиться за собой нет силы». Но к притязаньям дерзких лиц

В нас, к счастью, самолюбье глухо, И золотом, как у девиц, Завешено поэта ухо. Итак, пока нет лошадей,

Пером, досужным погуляю. . .