Оправдание

Вы спросите меня: какая мне охота, Усердною рукой смешного стихоплета Играя рифмами, как будто в меледу, С раздумьем общим быть так резко не в ладу.

Теперь не до стихов, до песней, до идиллий. Нет, дело ждет других забот, других усилий. Когда под тучами сбирается гроза, И все, что слышится, и колет нам глаза,

Так возмутительно, насильственно и грустно; Когда ложь наглая и письменно и устно Нас травит клеветой везде и каждый час, И свору злых страстей накликала на нас,

Дипломатической нас окружив облавой: Тут время ль тешиться ребяческой забавой? На строгий ваш вопрос, похожий на упрек, Скажу вам напрямик: я – русский человек.

Когда не сломит он беды, с судьбою споря, Он, выбившись из сил, запьет, бедняжка, с горя, Чтоб грусть свою топить в забвеньи и вине. Запоем рифм пришлось упиться так и мне,

С попыткой потопить в хмельных своих чернилах Печаль, которую я отвратить не в силах. Укора камнем вам швырнуть в меня грешно. У каждого свое сподручное вино,

Которым он себя куражит в горе. Каждый Имеет свой червяк какой-нибудь до жажды. Что ж делать? Сознаюсь, что жаждою стихов Вторым изданьем я – покойный граф Хвостов.

Вы судите меня: нет, лучше пожалейте. Великий Фридрих сам, и тот играл на флейте, Чтоб развлекать свою державную хандру. Хоть я и не велик, пример с него беру.

Мне также нужно желчь и скорбь свою рассеять: Забывшись, нужно мне на ветер рифмы сеять, Хотя известно мне, что с этого труда Не будет ни цветов, ни сладкого плода.

Указанный мне путь я изменить не волен, Я европейскими поветриями болен, Я ими до души проникнут, до костей. Я болен от газет, депеш, речей, статей,

От этой гнусной лжи, как хляби при потопе, Залившей здравый смысл и совести в Европе. И сыщется ль, иль нет, спасительный ковчег, Чтоб истину сберечь и высадить на брег?

Предвидеть мудрено при общем катаклизме. И сток всей этой лжи – в парижском журнализме. Всех пуще я взбешен Журналом де Деба: В нем с жалкой трусостью надменности борьба.

Двуличный либерал с улыбкой сладко-кислой, Смиренник у себя и злой крикун над Вислой, Кудряво расцветив увертливую речь, Не прочь Европу он из края в край зажечь,

Чтоб греясь пред огнем, в приличном расстояньи, Народам толковать об их преуспеяньи. Читать терпенья нет, тоска и злость берет; А не читать нет сил: на пытку так и прет.

Тут чувствуешь себя пред злобой безоружным, Здоровья не придать безвыходно недужным, Не выпрямишь того, в ком совесть на боку: И хватишь чарку рифм, чтоб заморить тоску.