Giardini publici в виду святой Елены Напоминают нам судеб мирских измены. Когда Наполеон победною рукой Сей сад завоевал у пропасти морской
И мирный по себе потомству след оставил, Который пережил все то, чем он прославил И кровью обагрил торжественный свой путь, Когда в нем жаждою властолюбивой грудь
Горела, и ничто ее не утоляло; Счастливец, перед кем все в мире трепетало, Людьми и царствами игравший дерзкий мот, -- Предвидеть мог ли он, что на пустыне вод
Его, изгнанника, другая ждет Елена, Где он познает скорбь и униженье плена? Когда в его саду его деревьев шум К мечтах о днях былых склоняет сонный ум,
И остров, для него зловещий, мне предстанет, -- С ним вместе он и сам, чудесный муж, воспрянет В величии своем и в немощи своей, Владыка гением и раб своих страстей,
Герой и полубог великой эпопеи, Пред кем бледнеть должны Ахиллы и Энеи! Мне грустно за него; как мог и он упасть? Любимцу промысл дал умение и власть
На пользу и добро создать порядок новый И зданью положить надежные основы, Стихий общественных уравновесив бой, -- А он развалины оставил за собой.
Что нажил он мечом, мечом же тем же прожил: Народы раздражил, мир бурями встревожил, И вихрем пламенным, который вызвал он, Сам на пустынную скалу был занесен!
Царь, дважды изгнанный своим народом верным, Который, спохватясь, с раскаяньем примерным Опальный прах его на дальнем рубеже В отчизну перенес под песни Беранже!
И, вновь воспламенясь к вождю посмертной страстью, Тень, имя, звук его облек державной властью! Да, песней тех не будь, да, Беранже, не пой, И ваш Наполеон, отшедший на покой,
Остался б на скале и после смерти узник; Не вспомнили б о нем ни маршалы, ни блузник. Но ловкой выходкой удачного певца Французские умы, французские сердца,
Под обаянием и магнетизмом песни, Давно умершему сказали: «Ты воскресни!» И ожил их мертвец, воскрес Наполеон: Освистанный в живых, в легенде вырос он, --
Легенду смелую вновь плотью облепили И за сорок годов назад перескочили. Прав старый Депрео, хоть ныне брошен в пыль: «Француз шутник в душе, дал миру водевиль».
И впрямь. Вся быль, весь блеск, весь шум его на свете -- Трагический припев в комическом куплете, Или в трагическом -- комический конец. Сей милый трубадур, сей боевой певец,
Поющий в светлый день и в мрачную годину, Все в песню преложил, и даже гильотину, Которую, остря едва ль не чересчур, Родил и расплодил все тот же балагур.
Cookies on Poetry Cove