Когда железные дороги Избороздили целый свет, И колымажные берлоги -- «Дела давно минувших лет»,
Когда и лошадь почтовая -- Какой-то миф, как Буцефал, И кучер, мумия живая, Животным допотопным стал, --
Тогда, хандрою и недугом Страдая, прячась от людей, Я по шоссе тащился цугом В рыдване прадедовских дней.
И, распростившись с брегом финским, Я от родного рубежа Петром Иванычем Добчинским Достиг местечка Парижа.
Зато на станцию приеду -- Что за возня, за беготня? Все смотят, все ведут беседу Про мой рыдван и про меня.
Я цель всеобщего вопроса: Что за урод тут, что за черт? Жандарм пришел, глядит он косо И строго требует паспорт.
Он весь встревожен: не везу ли В карете пушки я тайком? Не адский ли снаряд? и пули В нем не набиты ли битком?
Не еду ль я мутить Вандею? Коню троянскому под стать, В карете, может быть, имею Бивакирующую рать?
Из зависти к Напалеону И чтоб потешить англичан, Уж не Вандомскую ль колонну Украл и сунул я в рыдван?
Жандарм пугливыми глазами Бурбоном рад признать меня, Хоть нос мой, знаете вы сами, Совсем бурбонским не родня.
В сарае затерялась сбруя, Все почтальены на боку, А кони, на боку пируя, Давно в бессрочном отпуску.
Все разбрелось, пришло в упадок; И часто я полсуток жду, Пока не приведут в порядок Всю дожелезную езду.
Что шаг, то новая помеха, И смех и горе! Вовсе нет! Другим смешно, мне не до смеха, Я жертвой всех дорожных бед.
Измучился Улисс несчастный; Да и теперь, как вспомню я О вашей «Франции прекрасной», Коробит и тошнит меня.
Cookies on Poetry Cove