А над Волгой -- ночь,
А над Волгой -- сон.
Расстелили ковры узорные,
И возлег на них атаман с княжной
Персиянкою -- Брови Черные.
И не видно звезд, и не слышно волн,
Только весла да темь кромешная!
И уносит в ночь атаманов чёлн
Персиянскую душу грешную.
И услышала
Ночь -- такую речь:
-- Аль не хочешь, что ль,
Потеснее лечь?
Ты меж наших баб --
Что жемчужинка!
Аль уж страшен так?
Я твой вечный раб,
Персияночка!
Полоняночка!
А она -- брови насупила,
Брови длинные.
А она -- очи потупила
Персиянские.
И из уст ее --
Только вздох один:
-- Джаль-Эддин!
А над Волгой -- заря румяная,
А над Волгой -- рай.
И грохочет ватага пьяная
-- Атаман, вставай!
Належался с басурманскою собакою!
Вишь, глаза-то у красавицы наплаканы!
А она -- что смерть,
Рот закушен в кровь. --
Так и ходит атаманова крутая бровь.
-- Не поладила ты с нашею постелью,
Так поладь, собака, с нашею купелью!
В небе-то -- ясно,
Темно -- на дне.
Красный один
Башмачок на корме.
И стоит Степан -- ровно грозный дуб,
Побелел Степан -- аж до самых губ.
Закачался, зашатался. -- Ох, томно!
Поддержите, нехристи, -- в очах тёмно!
Вот и вся тебе -- персияночка,
Полоняночка.