Чародейка-весна | «Зашумели ручьи. Наступила весна...»

Зашумели ручьи. Наступила весна. Вот и первый подснежник! / ...Здорово, Мать-природа! В объятиях зимнего сна Ты лежала полгода. Сурово

Злой мороз по деревням ходил и знобил Не паломников наших парижских: Он рукою своей леденящей убил Много душ православных, ревизских.

...Но весной благоденствуй, российский народ. Кто остался в живых, тех весна обеспечит; Добродушное земство накормит сирот И народные язвы залечит...

«На гумне ни снопа, в закромах ни зерна!» (Мне припомнилась песня поэта). Но да будет надежде отчизна верна, Чародейкой-весною согрета!

Так, приятно мечтая, иду я селом. Вдруг урядник попался навстречу. На лице его пасмурном, злом Я, бывало, «опасность» замечу,

Так и видишь, бывало, что ночью и днем Он мечтает упечь вас в Пинегу; Но весной замечаю я в нем Благодушие, милость и негу.

Как приятно лицо! Как улыбка ясна! Он теперь состоит не на страже... О, весна, чародейка-весна, Ты пленила урядника даже!

На него я смотрю и не верю глазам, И в раздумьи смущаюсь и трушу: Неужели чудесный весенний бальзам Мог смягчить эту черствую душу?

Он, урядник, с букетом весенних цветов? Он, урядник, их нюхает?.. Где я? Не во сне ли я брежу? Божиться готов, Что его я считал за злодея.

Он не крупный злодей; он села не спалит, Не убьет человека в задоре, Или так... «по любви» (con amore); Но крестьянское горе его веселит,

Обыденное, мелкое горе... Мы сошлись, и урядник пытливо спросил, Прикоснувшись почтительно к кепи: «На прогулку пошли, как невольник без сил,

Неким чудом сорвавшийся с цепи? Извините мою кудреватую речь: Мы в «риторике» тоже учились, И весною, желая здоровье сберечь,

На прогулку от дел отлучились. Надоели дела, надоели весьма! Слава богу, дождался весны я, А зимою хлопот для урядника -- тьма:

Кражи, драки, порубки лесные. Беспощадно крестьяне рубили леса У казны и господ благородных; Но тепло даровали опять небеса,

И не будет избенок холодных, И не буду я слышать весной (чудеса!) Громких стонов и воплей народных. Поражают они, как кинжал,

Доложу вам по чести, без фальши...». Гуманисту я руку пожал И отправился дальше. Миновавши пустой (слава богу!) кабак

(Русь трезвеет весной понемножку), Вижу я, что седой пришекснинский рыбак Собирает для ловли мережку. «Что, приятель, работать идешь на Шексну?

В добрый час!» Благодарствую, милый!» -- «Расскажи, ты любовно ли встретил весну После зимушки, всем опостылой?» -- «Да, ты верное слово сказал,

Надоела зима-лиходейка...» И рукой на погост указал, Где его приютилась семейка. «Там ребята мои. На могилки взгляни!

А хорошие были парнишки, И к рыбацкому делу привыкли они, И читали в училище книжки. Зазнобились зимой. Дорогоньки дрова,

Да и хлеб и лекарства-то дороги. Затрещали у нас, на Шексне, с Покрова Холода, наши лютые вороги. Для ребят я в казенную рощу побрел;

От меня-де она не умалится: Ведь казна, как могучий и сытый орел, Над птенцами озябшими сжалится... Прихожу я в лесок, а урядник -- как тут!

И попался я в лапы безбожника: Он меня за охапку валежника К мировому отправил на суд. Просидел я две целых недели;

А ребята болели, худели, И теперь челобитье несут На урядника господу-богу... Наш урядник лихой больно крут

И пристрастье имеет к острогу. Особливо свиреп он бывает зимой, По весне же маленько покротче...» -- «Так-то так, старина! Человек ты прямой!»

Сам же думаю: / «Господи-отче! Ты, который создал небеса, Ты, пославший нам сына-спасителя, Сотвори нам еще чудеса:

Обуздай пришекснинского жителя, Чтобы он под ветвистым зеленым шатром Позабыл наши «были» тиранские И для жалких мальчишек своих топором

Не рубил наши рощи дворянские... Это -- первое чудо. Второе еще Сотвори (я прошу дерзновеннее): Чтоб урядник любил мужика горячо

И зимой, и во время весеннее!» А рыбак продолжал заунывную речь: «Осудили меня, как воришку. На беду я успел от морозов сберечь

Одного мальчугана-сынишку». -- «Как же так, на беду?» -- «Потому, братец мой, Потому, господин мой прохожий, Что сынок, мой последыш, -- глухой и немой

И к рыбацкому делу негожий. От него я подспорья не жду впереди...» -- «Где же он?» -- «Где-нибудь забавляется, На погосте церковном, поди,

На могилках у братьев валяется. Больно их он любил. Сам создатель печать Положил на уста у Ванюшки; А как умерли братья, я стал замечать,

Он таскает куда-то игрушки. Подглядел я за ним. Он к моим сиротам На кладбище умчался без шапки, Да на свежих могилках и выставил там,

По дурачеству детскому, бабки. Он мычит, словно зверь; он тоскует, ревет, А сказать хоть словечко -- нет силы. Словно братьев умерших Ванюшка зовет:

«Вылезайте играть из могилы!» Я не тронул его. Я ему не сказал, Чтоб не смел баловаться при гробе. Уж его без меня сам господь наказал

(Божья воля!) у матки в утробе. Грех великий роптать: даст мне рыбки Шексна. И ушел он на плесо широкое. ...О весна, чародейка-весна,

Ты смягчаешь и горе жестокое! На кладбище идти или в рощу? -- Вопрос... Всюду зелень, везде есть «природа»; Но, по лености старой, как истинный росс,

Не люблю я большого похода, А до рощи -- далеко. Там ландышей тьма; Там и воздух смолистей и чище; Но дорога к кладбищу гладка и пряма...

Решено: я иду на кладбище. Я окинул тоскующим взглядом Божью ниву. Она возросла. Там и здесь, в отдаленьи и рядом,

Всё кресты да кресты... без числа! Сколько их, -- сосчитает статистика; Но из книжки моей записной, Очарованный чудной весной,

С целью злобной не вырву я листика: Пусть сочтет эти гробы иной! Жаль, не слышу здесь голоса детского: Бедный Ваня уснул: ни гу-гу!

...Здесь спокойно поэта немецкого Прочитать очень кстати могу. (Слишком плохи мои переводы. Друг-читатель, сего не забудь!

Но «в объятьях царицы-природы» О «Весне» пропою как-нибудь.) «Вот -- весна, и бедняк горемычный Верит вновь, что природа нежна,

Что рукою, к щедротам привычной, Рассыпает блаженство она. Каждый солнечный луч, проникающий Сквозь дырявую крышу в избу,

Говорит человеку-рабу: «Успокойся же, раб унывающий, И не смей клеветать на судьбу! Милосердье с собой приношу я...»

...Перевод, сознаюсь, плоховат; Но под дубом могильным пишу я, Потому-то и стих дубоват. Не смущайтесь плохим каламбуром:

Обитая на севере хмуром, Поневоле России сыны На кладбище народном должны Представляться шутом-балагуром,

Видя только... чудесные сны. Я не сплю; но немецкие грезы (Знать, мне так суждено на роду) Без таможни, сквозь русские слезы,

Я у Мейснера жадно краду. Перед ним не хочу быть невежей: Подражать, так вполне подражать! На траве охлаждающей, свежей

С добрым немцем готов я лежать. ...Этот немец для нас, россиян, -- по плечу, В нем не вижу славян истребителя, И воскликну с ним вместе: / «Я верить хочу,

Что весь мир обретет утешителя. Он, источник любви, золотой свой венец Превратил в золотую монету И народу отдаст, чтобы он, как слепец,

В нищете не шатался по свету. Он порфиру свою разорвет и отдаст По частям, по клочкам, для народа...» Переводчик, заметьте, не слишком горазд,

Но понятна вам цель перевода. Я не кончил еще, но докончу потом, Как-нибудь, на спокойном досуге. А теперь, осенившись славянским крестом,

Помечтаю о Ванюшке-друге. На могилках он спит. / ...Славянин бедный мой! Ничего ты не слышишь, не скажешь, -- Час пробьет, и безропотно, глухонемой,

Рядом с братьями мертвыми ляжешь, Больно мачеха-жизнь для тебя некрасна, За тебя, за молчальника, трушу... О весна, чародейка-весна,

Разбуди нашу сонную душу!