Печально, задумчиво царь Вукашин По берегу озера ходит; Он тяжко вздыхает и с горных вершин Очей соколиных не сводит.
Хотел он твердыню построить вдали, Опору для сербской прекрасной земли, Но злая нечистая сила По камню ее разносила.
Никто Вукашину не может помочь: Работают все без измены, Что сделают днем, то развалится в ночь -- Фундамент, и башни, и стены.
И зодчие, в страхе молитвы творя, Толпами бегут за чужие моря: Царь выстроить крепость торопит, И головы рубит, и топит.
Скутарское озеро плещет волной О берег со злобою дикой, И вот выплывает сам царь водяной И речь начинает с владыкой:
«Здорово, приятель, земной властелин! К тебе выхожу из подводных долин, Услугой плати за услугу Любезному брату и другу.
Сердечно за то я тебя полюбил, За то, Вукашин, ты мне дорог, Что в озере много людей утопил: По верному счету -- сто сорок.
Тяжелым трудом разгоняя тоску, Они мне построят дворец из песку, И царство подводное наше Блистательней будет и краше.
Запомни же ныне советы мои: Несчастие можно исправить, Лишь женщину стоит из царской семьи Живую в стене замуравить,
И будет твердыня вовеки сильна... А есть у тебя молодая жена, И братья твои ведь женаты... Решайся, не бойся утраты!
И царь возвратился домой; на крыльцо Идет он, как прежде, угрюмый. Но вдруг у него просияло лицо Зловещею, тайною думой:
«Спасая от смерти царицу-жену, Из братьев моих одного обману И крепость себе над горою, Сноху замуравив', построю.
Брат средний, Углеша, разумен, толков, Не хуже меня лицемерит; Но младший брат, Гойко, совсем не таков, Он царскому слову поверит.
По силе он -- витязь, младенец -- душой, И, нужно сознаться, хитрец не большой; Его обману я, слукавлю, Княгиню его замуравлю».
За царскими братьями едут гонцы: Они потешались охотой. Сваливши медведя, пришли молодцы, Смущенные тайной заботой:
Зачем их призвали? Быть может, теперь И царь Вукашин разъярился, как зверь, Недавно убитый с размаху? Быть может, готовит им плаху?
Но царь очень весел, сидит за столом, Не морщит суровые брови, Не учит придворных бичом и жезлом, Не требует крови да крови.
И братья смиренно к нему подошли, Ударили оба челом до земли И робко промолвили разом: «Явились к тебе за приказом».
«Приказ мой, о братья, храните от жен, Храните до самого гроба! Вы знаете, братья, чем я раздражен, Какая свирепая злоба
Терзает мне душу, сосет, как змея: Не строится горная крепость моя. Казну золотую я трачу, А вижу одну неудачу.
Известно мне средство исправить беду. Но стоит великой утраты. От вас послушания рабского жду, -- Нас трое, и все мы женаты,
И наши подруги цветут красотой: Царица моя -- словно месяц златой» Княгини -- как звезды... Но вскоре Постигнет их лютое горе.
Из них кто пойдет на Баяну-реку, Домой во дворец не вернется, Ее на ужасную смерть обреку: Живая в стене закладется.
И будет твердыня грозна и сильна. Врагов в нашу землю не пустит она. Нам дороги жены... Но, боже, Прости нас! -- отчизна дороже.
Ни слова об этом! Решит всё судьба: Кто завтра придет на Баяну, Хотя бы царица -- она мне люба, По ней сокрушаясь, завяну,--
Но первый, клянуся, возьму молоток И буду безжалостен, буду жесток: Царицу в стене замуравлю И крепость над нею поставлю!»
Все трое клянутся молчанье хранить, Целуют святое распятье: «Да будет над тем, кто дерзнет изменить, Вовеки господне проклятье!»
И братья поспешно ушли из дворца; У них трепетали от страха сердца, А царь Вукашин усмехался, И ночью царице признался:
«Жена, не ходи на Баяну-реку, Домой во дворец не вернешься, Тебя на ужасную смерть обреку: Живая в стене закладешься!»
И хитрый Углеша поведал жене, Кто будет наутро заложен в стене. Лишь Гойко, поклявшись святыней, Молчал пред своею княгиней.
Вот утро настало. Царица к жене Углеши пришла и сказала: «Невестушка, сильно неможется мне!» И -- пальчик больной показала.
«Сходи за меня на Баяну-реку, Обед отнеси моему муженьку». -- «Охотно пошла бы, родная, Да ноги не ходят: больна я».
И младшей невестке такие слова Сказала лукаво царица: «Сегодня болит у меня голова, Сходи за меня, Гойковица,
Сходи поскорей на Баяну-реку, Обед отнеси моему муженьку». -- «Царица, дитя не обмыто И платье мое не дошито».
-- «Пустой отговоркой меня не серди, Племянника-князя умою И платье дошью я... Поди же, поди К Баяне дорогой прямою!»
Смеясь Гойковица на жертву идет, Дорогой веселые песни поет. И Гойко воскликнул, рыдая: «Пропала жена молодая!»
«О чем же ты плачешь, скажи, не таясь?» Спросила княгиня. Рукою Махнувши, ответил задумчиво князь: «Сегодня я шел над рекою
И перстень алмазный в нее уронил, А как этот перстень был дорог и мил!» Смеется княгиня: «Так что же? Мы купим другой, подороже».
Ни слова в ответ. Опустивши глаза, Стоял он пред ней как убитый. А к ним приближалась в то время гроза: Царь ехал с вельможною свитой.
С коня соскочивши, бежит он вперед, Княгиню за белые руки берет, Приветствует грозно, сурово: «Сноха молодая, здорово!
Работники, плотники! Живо, сюда! Где зодчий придворный мой Рада? Тащите княгиню... Не много труда, А знатная будет награда:
По-царски я вас серебром награжу, Когда молодицу в стене заложу..». И царь молотком потрясает И гневные взоры бросает.
Княгине смешно показалось. Она Бежит легконогою серной... И думает: много хмельного вина Хватил Вукашин благоверный!
Забавно княгиня играет, шалит, Себя на закладку поставить велит, -- И вскрикнула весело, бойко: «Простись же со мною, князь Гойко!»
И князь обнимает жену горячо, Целует у бедной голубки, Целует стократно, еще и еще, И щеки, и глазки, и губки.
«Прощай навсегда, дорогая жена!» -- «Прощай, мой хороший!»-- смеется она, Не зная предсмертной печали... Но вдруг молотки застучали.
И вот до колен заложили ее, А всё Гойковица смеется И верить не хочет в несчастье свое, Стоит, как овечка, не бьется.
До пояса плотники бревна кладут, Тяжелые камни княгиню гнетут. Тогда поняла Гойковица, Что сделала с нею царица.
Не стонет кукушка средь горных вершин, Не крик раздается орлиный, То плачет княгиня: «Спаси, Вукашин, Мой царь, повелитель единый!
Здесь душно, здесь страшно в холодной стене. Князь Гойко! Скорее на помощь к жене!» Стена подымается выше, А вопли всё тише и тише.
И зодчему Раде она говорит: «Оставь небольшое оконце, Чтоб видеть могла я, как в небе горит Прекрасное сербское солнце.
Я буду смотреть на поля и луга И землю родную стеречь от врага, Увижу, хотя на минутку, И милого сына-малютку».
И слезно она умоляет людей: «Прошу вас, жестокие люди, Оставить оконце для белых грудей И вынуть две белые груди:
Пусть будет питаться, от дяди тайком, Сынок мой Иова родным молоком!» И Рада, придя в умиленье, Исполнил ее повеленье.
Неделю в стене Гойковица жила И грудью младенца питала; В восьмые же сутки она умерла И грустно пред смертью шептала:
«Сынок мой Иова! Навеки прости, За мать Вукашину-убийце не мсти! Как сладко мне быть, умирая, Защитницей сербского края!»
Cookies on Poetry Cove