В старом вицмундире с новыми заплатами Я сижу в трактире с крезами брадатыми. Пьяница, могушка, стыд для человечества, Я -- паяц, игрушка русского купечества.
«Пой, приказный, песни!» -- крикнула компания «Не могу, хоть тресни, петь без возлияния». Мне, со смехом, крезы дали чарку пенного, Словно вдруг железы сняли с тела бренного.
Выпивши довольно, я смотрю сквозь пальчики, И в глазах невольно заскакали «мальчики». «Ох, создатель! Эти призраки унылые -- Всё родные дети, дети мои милые.
Первенца, Гришутку, надо бы в гимназию... (Дайте на минутку заглянуть в мальвазию!) Сыну Николаю надо бы игрушечку... (Я еще желаю, купчики, косушечку!)
Младший мой сыночек краше утра майского... (Дайте хоть глоточек крепкого ямайского!) У моей супруги талья прибавляется... (Ради сей заслуги выпить позволяется!)» --
«Молодец, ей-богу, знай с женой пошаливай, Выпей на дорогу и потом -- проваливай!» Я иду, в угаре, поступью несмелою, И на тротуаре всё «мыслете» делаю.
Мне и горя мало: человек отчаянный, Даже генерала я толкнул нечаянно. Важная особа вдруг пришла в амбицию: «Вы смотрите в оба, а не то -- в полицию!»
Стал я извиняться, как в театре комики: «Рад бы я остаться в этом милом домике; Топят бесподобно, в ночниках есть фитили, -- Вообще удобно в даровой обители;
В ней уже давненько многие спасаются... Жаль, что там маленько клопики кусаются, Блохи эскадроном скачут, как военные... Люди в доме оном всё живут почтенные.
Главный бог их -- Бахус... Вы не хмурьтесь тучею, Ибо вас с размаху-с я толкнул по случаю». И, смущен напевом и улыбкой жалкою, Гривну дал он, с гневом погрозивши палкою.
Наконец я дома. Житие невзрачное: Тряпки да солома -- ложе наше брачное. Там жена больная, чахлая и бледная, Мужа проклиная, просит смерти, бедная.
Это уж не грезы: снова скачут мальчики, Шепчут мне сквозь слезы, отморозив пальчики: «Мы, папаша, пляшем, потому что голодно, А руками машем, потому что холодно.
Отогрей каморку в стужу нестерпимую, Дай нам хлеба корку, пожалей родимую! Без тебя, папаша, братца нам четвертого Родила мамаша -- худенького, мертвого...»
Я припал устами жадно к телу птенчика. Не отпет попами, он лежал без венчика. Я заплакал горько... Что-то в сердце рухнуло... Жизнь птенца, как зорька, вспыхнувши, потухнула
А вот мы не можем умереть -- и маемся. Корку хлеба гложем, в шуты нанимаемся. Жизнь -- плохая шутка... Эх, тоска канальская! Пропивайся, ну-тка, гривна генеральская!
Cookies on Poetry Cove