Красные руки | «Красные руки, рабочие руки...»

Красные руки, рабочие руки, Много узнали вы горя и муки, Много трудились вы ночью и днем В страшной заботе о «милом», о «нем».

Знать, небеса справедливо решили, Чтоб эти руки всё шили да шили, Хлеб добывая сперва для одной Бедной швеи, истомленной, больной,

После -- для двух: для нее и ребенка. Красные руки, бедняжка Олёнка! Повесть твою (в назиданье для дам) Я неискусным стихом передам.

Красные руки, рабочие руки Шили да шили, не ведая скуки. Было ли время скучать, и о чем? Жизнь для Олёнки была палачом,

Жизнь эта душу и тело губила; Всё же Олёнка ее полюбила И не боялась ее, палача, Швейной машиною бодро стуча.

Если машина в ночи умолкала, Как ты ее задушевно ласкала, Доброе сердце пред ней не тая: «Обе уснем, горемыка моя!»

Красные руки несли раз картонку. Вдруг нагоняет «с работой» Олёнку Барин-красавец. «Помочь вам, мамзель? Что вы бежите быстрей, чем газель?

Знаете, зверь есть такой?»-- «Не слыхала...» И побежала она от нахала. Барин -- за ней, в переулок, и там Он прикоснулся к горячим устам,

Красные руки пожал он с любовью. Гордо Олёнка нахмурилась бровью. Но... чрез полгода (ужасное «но»!) Было уж то, чему быть суждено.

Красные руки его обвивали, Страстные губы его целовали... Губы? .. Неловко! Не лучше ль «уста»? Впрочем, Олёнкина повесть проста.

Было бы дико и странно о многом Здесь выражаться торжественным слогом. Будем попроще. Не правда ли: да? Не осмеем мы святого труда?

Труд обольщенной, несчастной Олёнки Весь устремлен был тогда... на пеленки. Красные руки их шили тайком, С трепетом, с дрожью над каждым стежком.

Красные руки всё больше худели, Дни проходили, за днями -- недели. Он не являлся. Когда же, порой, К ней забегал благородный герой.

Холоден был он, не ласков, как прежде; Не говорил он о сладкой надежде С ней, «краспоручкой», всю жизнь провести Мрачно твердил: «Извини и прости,

Если тебе предлагаю, Елена, Не упадать предо мной на колена: Неграциозно выходит, друг мой! Также... и красные руки умой.

Красные руки! .. Что может быть хуже? Ты, словно Гретхен, мечтаешь о муже. Другом ли, мужем ли буду, о том Мы объясниться успеем потом.

Прежде всего откровенно обсудим: Как мы с руками ужасными будем? Личиком, ножкой и всем ты взяла. Жаль, что ручонка твоя не бела!

Средства найдутся: лекарства, помады... Разве с тобой дикари мы, номады? Им не грешно эти руки иметь... Будет же плакать. Довольно, не сметь!»

Красные руки слезу утирали. Он говорил: «Мне в театр не пора ли? Нынче Островского будет «Гроза»»... И убегал. Закрывая глаза

Красной рукою, Олёнка стонала. ...Бедная, бедная! Ты и не знала, Что нищета да мучительный труд Страх живущи: никогда не умрут.

Глупая! Даже не знала того ты: Руки белеют всегда без работы. Руки, как лилии, чисты всегда, Если не знают святого труда.

Красные руки с упорным стараньем Долго лечили себя «притираньем», Чистились, мылись душистой водой: Так приказал Дон-Жуан молодой.

Сладко жилось москвичу Дон-Жуану. Как, почему? Объяснять вам не стану. Но голодала бедняжка моя, «Красные руки», Олёнка-швея.

...Мальчик родился, красавчик -- в папашу… Верю я слепо в «чувствительность» вашу: Жаль вам Олёнки и жаль сироты? Мальчик, на свете не лишний ли ты?

Красные руки томишь ты собою, Делаешь мать подневольной рабою, Грудь истощаешь... А грудь так плоска, Словно твоя гробовая доска.

Лучше умри преждевременно, птенчик! Может быть, он разорится на венчик? Может быть, купит он гробик простой) ...Нет, не ложися в могилку, постой,

Здесь поживи, в этом мире широком, Будь для «папаши» жестоким упреком; Но, прижимаясь к родимой груди, Белые руки ласкать погоди!

Красные руки, склонясь к колыбели, С каждым днем больше и больше грубели. Умер ребенок. За гробом одна Шла «краснорукая» мать -- холодна,

Мрачно сурова. Ей жизнь надоела. Часто машина стояла без дела. Бедность просилась: «стук-стук!» у дверей. «Мне умереть бы пора, поскорей!

Милый придет -- озирается букой, Злобно ругает меня «краснорукой». Батюшки-светы! Да кем же мне стать, Чтоб благородные руки достать?»

Красные руки остались чем были, Койку в больнице «для бедных» добыли. Нумер седьмой, пред кончиною, вдруг Стал образцом благороднейших рук.

Смерть приближалась. В мгновения эти Белые руки повисли, как плети. «Холодно, спрячь их!» -- сиделка твердит Нежно Олёнка на руки глядит,

Думает: «Боже! Теперь бы он встретил, Чистые руки сейчас бы заметил, К сердцу прижал бы меня от души... Как мои руки теперь хороши!..»

Белые руки, изящные руки! К вам подошел «представитель науки», Жрец Эскулапа. Пожавши плечом, Он усмехнулся: «Я здесь -- ни при чем.

Даром я бросил собрание наше...» И -- погрузился опять в ералаше. Некто спросил: «Оторвали дела?» -- «Да, белоручка при мне умерла.

Знал ты ее, как мне помнится? Умер В злейшей чахотке седьмой этот нумер». -- «Нумер не мой. Невиновен здесь я: Красные руки имела моя!»