С насмешкой шаловливою она меня спросила:
«Ты страстно любишь родину, но в ней какая сила?
Зачем ты в «Пошехонии» замкнулся, как улитка?
Ищи «всемирной родины», как я, космополитка.
Клянусь, что ibi patria (с условьем), ubi bene, --
Что в жалкой «Пошехонии» тоскливей жить, чем в Вене!
Хочу обнять живых людей, а не мильоны трупов...
Всего ужасней для меня почтенный город Глупов.
Найду святую родину на «выставке» -- в Париже,
А ты... блуждайся в трех соснах: они для сердца ближе!
Старушка Пошехония мрачна и бестолкова...
Читай о ней правдивые сказанья Салтыкова!»
-- Читал я их внимательно с мучительной любовью, --
И сердце обливалося не раз горячей кровью...
Но знаешь ли что, милая? Поэт-сатирик губит
Не всё давно минувшее. Он многое в нем любит.
Он в мертвой «Пошехонии» нашел живую душу...
...Я верю в «Пошехонию». Я за нее не трушу.
...Сатирик наш казнит порок законно и сурово,
Но честно шлет привет всему, что живо и здорово...
Отсюда страшно далеко до светлой Палестины,
Но в «Пошехонской старине» есть чудные картины!
Космополитка! Верь -- не верь, но поклянуся солнцем,
Что и оно взойдет весной над бедным пошехонцем.
Тебе не нравится у нас? Останься за порогом!
Я помолюсь и без тебя, в лесу моем убогом,
О том, чтоб солнышко взошло, разрушив льда оковы,
Чтоб не погибла та страна, где живы Салтыковы...
...Они воспели, без хвалы, край пасмурный, но милый...
О них молиться буду я и здесь, и за могилой!