Как на улице Варваринской Спит Касьян, мужик камаринский. Борода его всклокочена И дешевкою подмочена;
Свежей крови струйки алые Покрывают щеки впалые. Ах ты, милый друг, голубчик мой Касьян! Ты сегодня именинник, значит -- пьян.
Двадцать девять дней бывает в феврале, В день последний спят Касьяны на земле. В этот день для них зеленое вино Уж особенно пьяно, пьяно, пьяно.
Февраля двадцать девятого Целый штоф вина проклятого Влил Касьян в утробу грешную, Позабыл жену сердечную
И своих родимых деточек, Близнецов двух, малолеточек. Заломивши лихо шапку набекрень, Он отправился к куме своей в курень.
Там кума его калачики пекла; Баба добрая, румяна и бела, Испекла ему калачик горячо И уважила... еще, еще, еще.
В это время за лучиною С бесконечною кручиною Дремлет-спит жена Касьянова, Вспоминая мужа пьяного:
«Пресвятая богородица! Где злодей мой хороводится?» Бабе снится, что в веселом кабаке Пьяный муж ее несется в трепаке,
То прискочит, то согнется в три дуги, Истоптал свои смазные сапоги, И руками и плечами шевелит... А гармоника пилит, пилит, пилит.
Продолжается видение: Вот приходят в заведение Гости, старые приказные, Отставные, безобразные,
Красноносые алтынники, Всё Касьяны именинники. Пуще прежнего веселье и содом. Разгулялся, расплясался пьяный дом.
Говорит Касьян, схватившись за бока: «А послушай ты, приказная строка, У меня бренчат за пазухой гроши: Награжу тебя... Пляши, пляши, пляши!»
Осерчало благородие: «Ах ты, хамово отродие! За такое поношение На тебя подам прошение.
Накладу еще в потылицу! Целовальник, дай чернильницу!» Продолжается всё тот же вещий сон: Вот явился у чиновных у персон
Лист бумаги с государственным орлом. Перед ним Касьян в испуге бьет челом, А обиженный куражится, кричит И прошение строчит, строчит, строчит.
«Просит... имя и фамилия... Надо мной чинил насилия Непотребные, свирепые, И гласил слова нелепые:
Звал строкой, противно званию... Подлежит сие к поданию...» Крепко спит-храпит Касьянова жена. Видит баба, в вещий сон погружена,
Что мужик ее хоть пьян, а не дурак, К двери пятится сторонкою, как рак, Незамеченный чиновником-врагом, И -- опять к куме бегом, бегом, бегом.
У кумы же печка топится, И кума спешит, торопится. Чтобы трезвые и пьяные Калачи ее румяные
Покупали, не торгуяся, На калачницу любуяся. Эко горе, эко горюшко, хоть плачь! Подгорел совсем у кумушки калач.
Сам Касьян был в этом горе виноват: Он к куме своей явился невпопад, Он застал с дружком изменницу-куму, Потому что, потому что, потому...
«Ах ты, кумушка-разлапушка, А зачем с тобой Потапушка? Всех людей считая братцами, Ты не справилась со святцами.
Для Потапа безобразника Нынче вовсе нету праздника!» Молодецки засучивши рукава, Говорит Потап обидные слова:
«Именинника поздравить мы не прочь, Ты куму мою напрасно не порочь!» А кума кричит: «Ударь его, ударь! Засвети ему фонарь, фонарь, фонарь!»
Темной тучей небо хмурится. Вся покрыта снегом улица; А на улице Варваринской Спит... мертвец, мужик камаринский,
И, идя из храма божия, Ухмыляются прохожие. Но нашелся наконец из них один, Добродетельный, почтенный господин, --
На Касьяна сердобольно посмотрел: «Вишь налопался до чертиков, пострел!» И потыкал нежно тросточкой его: «Да уж он совсем... того, того, того!»
Два лица официальные На носилки погребальные Положили именинника. Из кармана два полтинника
Вдруг со звоном покатилися И... сквозь землю провалилися. Засияло у хожалых «рожество»: Им понравилось такое колдовство,
И с носилками идут они смелей, Будет им ужо на водку и елей; Марта первого придут они домой, Прогулявши ночь... с кумой, с кумой, с кумой
Cookies on Poetry Cove