Пало девять Юговичей на Коссовом бранном поле, Пал Богдан Юга, отец их, не хотевший жить в неволе, И вдова его у бога просит милости: «О боже! Взял ты, боже, у вдовицы всё, что в мире ей дороже...
Но, взамен родимых деток, дай мне очи соколины, А взамен Богдана-мужа, дай мне крылья лебедины: Белой лебедью тогда я полечу на поле битвы, Сотворю по убиенным задушевные молитвы».
И услышал бог прошенье: дал ей очи соколины, Чтобы деток распознала посреди большой долины. И вдовице Юговице лебединые дал крылья, Чтоб слетала на Коссово быстрым лётом, без усилья.
И старуха прилетела... Там лежали, для добычи Черных воронов, ребята -- молодые Юговичи. И нашла старуха мужа, седовласого Богдана. На груди его чернела, как пятно, большая рана.
В головах у мертвых в землю копья воткнуты стальные, А на копьях, присмиревши, сокола сидят ручные. Добры кони боевые с трупов глаз своих не сводят; Девять львов, вскосматив' гривы, настороже тихо бродят.
И, заметивши старуху, сокола все закричали, Кони жалобно заржали, львы сердито зарычали, -- Зарычали так, что поле зашаталось, задрожало, Даже вздрогнуло всё войско, что на поле там лежало.
Но старуха Юговица не дрожала от испуга: Сыновей перекрестила и седого мужа-друга; Не роняла слез напрасно, затаив тоску-кручину, Но проклятие послала зверю лютому -- турчину;
Соколов взяла сыновних, и коней, и львов сердитых, И пошла в свою деревню, помолившись об убитых. Как старуху увидали снохи, вдовы молодые, Застонали, причитая: «Верно, весточки худые?»
И, в ответ на их расспросы, сокола вдруг закричали, Кони жалобно заржали, львы сердито зарычали. Но старуха промолчала, не сказала ни полслова, И легла в опочивальне -- молчалива и сурова.
Наступила ночь глухая. Все уснули. Громко, рьяно Вдруг заржал в сарае бурко, конь убитого Демьяна, И старуха Демьянице тихо молвила: «Скажи-ка, Отчего ржет добрый бурко так пронзительно и дико?
Может быть, нужна лошадке золотистая пшеница? Может статься, поленилась молодая Демьяница: Не кормила лошадь мужа, и за крепкие удила, Может быть, к студеной речке ты лошадку не сводила?»
-- «Не кори меня напрасно, -- отвечает Демьяница.-- Не нужна коню лихому золотистая пшеница, И водить его на речку, на студеную, не нужно, И привыкнул конь к Демьяну и с хозяином жил дружно.
По ночам они скакали, догоняя злого турка,-- Потому-то без Демьяна и скучает ночью бурко. Где хозяин мой? Поведай. Неужели я вдовица?» И опять в ответ ни слова не сказала Юговица.
А когда настало утро, поднялась она с постели, К ней два ворона в окошко торопливо прилетели: Человеческою кровью были крылья их облиты, Человеческим же мясом обе птицы были сыты,
И в когтях они держали чью-то руку; на руке-то Золоченое колечко с крупным яхонтом надето. Прилетевши, эту руку положили злые птицы На колени горемычной, поседевшей Юговицы.
И она ее с любовью крепко к сердцу прижимала; Прижимая крепко к сердцу, целовала, миловала, И звала к себе невестку: «Гой ты, вдовушка-сиротка! У меня для Демьяницы есть богатая находка».
Демьяница прибежала -- и заныло в ней сердечко: Узнает она, рыдая, золоченое колечко. «Ох, свекровь моя родная! Лучше б жизнь моя скончалась. Этим самым перстенечком я с Демьяном обручалась…»
А старуха причитает над сыновнею рукою, Как над птенчиком голубка, с бесконечною тоскою: «Ох ты, ручка дорогая! Ох ты, беленькое тело! Как ты, беленькое тело, почернело, похудело!
Ох ты, милый мой сыночек, ох ты, дитятко родное, Ох ты, яблочко без ветки -- золотое, наливное! Где росло ты, красовалось, доставляя: мне заботы? Не на яблони цветущей, на моей груди росло ты!
И тебя сорвали турки, обрекая нас неволе, Не с грудей несчастной матки, а на чистом бранном поле. Девять яблочков всех было. Истребил их враг проклятый, И убит Богдан мой старый: это будет уж десятый!
Я пойду за ними следом. Что увижусь с ними, верю, -- И пошлю мое проклятье в царстве божьем турке-зверю!»
Cookies on Poetry Cove