«Не знаю, кто певцов в стих вкинул сумасбродный...»

Не знаю, кто певцов в стих вкинул сумасбродный, Но видно, что дурак и вертопрах негодный. Он красотой зовет, что есть язы́ку вред: Или ямщичий вздор, или мужицкий бред.

Пусть вникнет он в язык славенский наш степенный, Престанет злобно арать и глупством быть надменный; Увидит, что там злой кончится нежно злый И что чермной мигун -- мигатель то ж чермны́й,

Увидит, что там коль не за коли, но только Кладется -- как и долг -- в количестве за сколько. Не голос чтется там, но сладостнейший глас; Читают око все, хоть говорят все глаз;

Не лоб там, но чело; не щеки, но ланиты; Не губы и не рот -- уста там багряниты; Не нынь там и не вал, но ныне и волна. Священна книга вся сих нежностей полна.

Но где ему то знать? он только что зевает, Святых он книг отнюдь, как видно, не читает. За образец ему в письме пирожный ряд, На площади берет прегнусный свой наряд,

Не зная, что у нас писать в свет есть иное, А просто говорить по-дружески -- другое; Славенский наш язык есть правило неложно, Как книги нам писать, и чище как возможно.

В гражданском и доднесь, однак не в площадном, Славенском по всему составу в нас одном, Кто ближе подойдет к сему в словах избранных, Тот и любее всем писец есть, и не в странных.

У немцев то не так, ни у французов тож; Им нравен тот язык, кой с общим самым схож. Но нашей чистоте вся мера есть славенский, Не щегольков, ниже и грубый деревенский.

Ты ж, ядовитый змий, или как любишь -- змей, Когда меня язвить престанешь ты, злодей! Престань, прошу, престань! к тебе я не касаюсь; Злонравием твоим, как демонским, гнушаюсь.

Тебе ль, парнасска грязь, маратель, не творец, Учить людей писать? -- ты, истинно, глупец. Поверь мне, крокодил, поверь, клянусь я богом! Что знание твое всё в роде есть убогом.

Не штука стих слагать, да и того ты пуст; Бесплоден ты во всем, хоть и шумишь, как куст; Что ж ядом ты блюешь и всем в меня стреляешь, -- То только злым себя тем свету объявляешь.

Уймись, пора уже, пора давно, злыдарь! Смерть помни, и что есть бог, правда, мой сударь! Хоть тресни ты, в трудах я токмо пребываю, В трудах -- не в пустоте; твое ж зло презираю.

Но тщетно правотой к добру тебя склонить; Мне рыжу тварь никак в добро не пременить В небесной красоте (не твоего лишь зыка, Нелепостей где тьма) российского языка.

Когда, по-твоему, сова и скот уж я, То сам ты нетопырь и подлинно свинья!