Поток-богатырь

Зачинается песня от древних затей, От веселых пиров и обедов, И от русых от кос, и от черных кудрей, И от тех ли от ласковых дедов,

Что с потехой охотно мешали дела; От их времени песня теперь повела, От того ль старорусского краю, А чем кончится песня -- не знаю.

У Владимира Солнышка праздник идет, Пированье идет, ликованье, С молодицами гридни ведут хоровод, Гуслей звон и кимвалов бряцанье.

Молодицы что светлые звезды горят, И под топот подошв, и под песенный лад, Изгибаяся, ходят красиво, Молодцы выступают на диво.

Но Поток-богатырь всех других превзошел: Взглянет -- искрами словно обмечет; Повернется направо -- что сизый орел, Повернется налево -- что кречет;

Подвигается мерно и взад и вперед, То притопнет ногою, то шапкой махнет, То вдруг станет, тряхнувши кудрями, Пожимает на месте плечами.

И дивится Владимир на стройную стать, И дивится на светлое око: «Никому, -- говорит, -- на Руси не плясать Супротив молодого Потока!»

Но уж поздно, встает со княгинею князь, На три стороны в пояс гостям поклонясь, Всем желает довольным остаться -- Это значит: пора расставаться.

И с поклонами гости уходят домой, И Владимир княгиню уводит, Лишь один остается Поток молодой, Подбочася, по-прежнему ходит,

То притопнет ногою, то шапкой махнет, Не заметил он, как отошел хоровод, Не слыхал он Владимира ласку, Продолжает по-прежнему пляску.

Вот уж месяц из-за́ лесу кажет рога, И туманом подернулись балки, Вот и в ступе поехала баба-яга, И в Днепре заплескались русалки,

В Заднепровье послышался лешего вой, По конюшням дозором пошел домовой, На трубе ведьма пологом машет, А Поток себе пляшет да пляшет.

Сквозь царьградские окна в хоромную сень Смотрят светлые звезды, дивяся, Как по белым стенам богатырская тень Ходят взад и вперед, подбочася.

Перед самой зарей утомился Поток, Под собой уже резвых не чувствует ног, На мостницы как сноп упадает, На полтысячи лет засыпает.

Много снов ему снится в полтысячи лет: Видит славные схватки и сечи, Красных девиц внимает радушный привет И с боярами судит на вече;

Или видит Владимира вежливый двор, За ковшами веселый ведет разговор, Иль на ловле со князем гуторит, Иль в совете настойчиво спорит.

Пробудился Поток на Москве на реке, Пред собой видит терем дубовый; Под узорным окном, в закутно́м цветнике, Распускается розан махровый;

Полюбился Потоку красивый цветок, И понюхать его норовится Поток, Как в окне показалась царевна, На Потока накинулась гневно:

«Шеромыжник, болван, неученый холоп! Чтоб тебя в турий рог искривило! Поросенок, теленок, свинья, эфиоп, Чертов сын, неумытое рыло!

Кабы только не этот мой девичий стыд, Что иного словца мне сказать не велит, Я тебя, прощелыгу, нахала, И не так бы еще обругала!»

Испугался Поток, не на шутку струхнул: «Поскорей унести бы мне ноги!» Вдруг гремят тулумбасы; идет караул, Гонит палками встречных с дороги;

Едет царь на коне, в зипуне из парчи, А кругом с топорами идут палачи -- Его милость сбираются тешить, Там кого-то рубить или вешать.

И во гневе за меч ухватился Поток: «Что за хан на Руси своеволит?» Но вдруг слышит слова: «То земной едет бог, То отец наш казнить нас изволит!»

И на улице, сколько там было толпы, Воеводы, бояре, монахи, попы, Мужики, старики и старухи -- Все пред ним повалились на брюхи.

Удивляется притче Поток молодой: «Если князь он, иль царь напоследок, Что ж метут они землю пред ним бородой? Мы честили князей, но не эдак!

Да и полно, уж вправду ли я на Руси? От земного нас бога Господь упаси! Нам Писанием велено строго Признавать лишь небесного Бога!»

И пытает у встречного он молодца: «Где здесь, дядя, сбирается вече?» Но на том от испугу не видно лица: «Чур меня, -- говорит, -- человече!»

И пустился бежать от Потока бегом; У того ж голова заходила кругом, Он на землю как сноп упадает, Лет на триста еще засыпает.

Пробудился Поток на другой на реке, На какой? не припомнит преданье. Погуляв себе взад и вперед в холодке, Входит он во просторное зданье,

Видит: судьи сидят, и торжественно тут Над преступником гласный свершается суд. Несомненны и тяжки улики, Преступленья ж довольно велики:

Он отца отравил, пару теток убил, Взял подлогом чужое именье, Да двух братьев и трех дочерей задушил -- Ожидают присяжных решенья.

И присяжные входят с довольным лицом: «Хоть убил, -- говорят, -- не виновен ни в чем!» Тут платками им слева и справа Машут барыни с криками: браво!

И промолвил Поток: «Со присяжными суд Был обычен и нашему миру, Но когда бы такой подвернулся нам шут, В триста кун заплатил бы он виру!»

А соседи, косясь на него, говорят: «Вишь, какой затесался сюда ретроград! Отстало́й он, то видно по платью, Притеснять хочет меньшую братью!»

Но Поток из их слов ничего не поймет, И в другое он здание входит; Там какой-то аптекарь, не то патриот, Пред толпою ученье проводит:

Что, мол, нету души, а одна только плоть И что если и впрямь существует Господь, То он только есть вид кислорода, Вся же суть в безначалье народа.

И, увидя Потока, к нему свысока Патриот обратился сурово: «Говори, уважаешь ли ты мужика?» Но Поток вопрошает: «Какого?»

«Мужика вообще, что смиреньем велик!» Но Поток говорит: «Есть мужик и мужик: Если он не пропьет урожаю, Я тогда мужика уважаю!»

«Феодал! -- закричал на него патриот, -- Знай, что только в народе спасенье!» Но Поток говорит: «Я ведь тоже народ, Так за что ж для меня исключенье?»

Но к нему патриот: «Ты народ, да не тот! Править Русью призва́н только черный народ! То по старой системе всяк равен, А по нашей лишь он полноправен!»

Тут все подняли крик, словно дернул их бес, Угрожают Потоку бедою. Слышно: почва, гуманность, коммуна, прогресс, И что кто-то заеден средою.

Меж собой вперерыв, наподобье галчат, Все об общем каком-то о деле кричат, И Потока с язвительным тоном Называют остзейским бароном.

И подумал Поток: «Уж, Господь борони, Не проснулся ли слишком я рано? Ведь вчера еще, лежа на брюхе, они Обожали московского хана,

А сегодня велят мужика обожать? Мне сдается, такая потребность лежать То пред тем, то пред этим на брюхе На вчерашнем основана духе!»

В третий входит он дом, и объял его страх: Видит, в длинной палате вонючей, Все острижены вкруг, в сюртуках и в очках, Собралися красавицы кучей.

Про какие-то женские споря права, Совершают они, засуча рукава, Пресловутое общее дело: Потрошат чье-то мертвое тело.

Ужаснулся Поток, от красавиц бежит, А они восклицают ехидно: «Ах, какой он пошляк! Ах, как он неразвит! Современности вовсе не видно!»

Но Поток говорит, очутясь на дворе: «То ж бывало у нас и на Лысой Горе, Только ведьмы хоть голы и босы, Но, по крайности, есть у них косы!»

И что видеть и слышать ему довелось: И тот суд, и о Боге ученье, И в сияньи мужик, и девицы без кос -- Всё приводит его к заключенью:

«Много разных бывает на свете чудес! Я не знаю, что значит какой-то прогресс, Но до здравого русского веча Вам еще, государи, далече!»

И так сделалось гадко и тошно ему, Что он на́земь как сноп упадает И под слово прогресс, как в чаду и дыму, Лет на двести еще засыпает.

Пробужденья его мы теперь подождем; Что, проснувшись, увидит, о том и споем, А покудова он не проспится, Наудачу нам петь не годится.