Телескоп

Умен и учен монах Артамон, И оптик, и физик, и врач он, Но вот уж три года бежит его сон, Три года покой им утрачен.

Глаза его впалы, ужасен их вид, И как-то он странно на братий глядит. Вот братья по кельям пошли толковать: «С ума, знать, сошел наш ученый!

Не может он есть, не может он спать, Всю ночь он стоит пред иконой, Ужели (Господь отпусти ему грех!) Он сделаться хочет святее нас всех?»

И вот до игумена толки дошли, Игумен был строгого нрава: Отца Гавриила моли не моли, Ты грешен, с тобой и расправа!

«Монах, -- говорит он, -- сейчас мне открой, Что твой отравляет так долго покой?» И инок в ответ: «Отец Гавриил, Твоей покоряюсь я воле.

Три года я страшную тайну хранил, Нет силы хранить ее доле! Хоть тяжко мне будет, но так уж и быть, Я стану открыто при всех говорить.

Я чаю, то знаете все вы, друзья, Что, сидя один в своей келье, Давно занимался механикой я И разные варивал зелья,

Что силою дивных стекол и зеркал В сосуды я солнца лучи собирал. К несчастью, я раз, недостойный холоп, В угодность познаний кумиру,

Затеял составить большой телескоп, Всему в удивление миру. Двух братьев себе попросил я помочь, И стали работать мы целую ночь.

И множество так мы ночей провели, Вперед подвигалося дело, Я лил, и точил, и железо пилил, Работа не шла, а кипела.

Так, махина наша, честнейший отец, Поспела, но, ах, не на добрый конец. Чтоб видеть, как силен мой дивный снаряд, Трубу я направил на гору,

Где башни и стены, белеясь, стоят, Простому чуть зримые взору. Обитель святой Анастасии там, И что же моим показалось очам?

С трудом по утесам крутым на коне Взбирается витязь усталом, Он в тяжких доспехах, в железной броне, Шелом с опущённым забралом,

И, стоя с поникшей главой у ворот, Отшельница юная витязя ждет. И зрел я (хоть слышать речей их не мог), Как обнял свою он подругу,

И ясно мне было, что шепчет упрек Она запоздалому другу. Но вместо ответа железным перстом На наш указал он отшельнице дом.

И кудри вилися его по плечам, Он поднял забрало стальное, И ясно узрел я на лбу его шрам, Добытый средь грозного боя.

Взирая ж на грешницу, думал я, ах, Зачем я не витязь, а только монах! В ту пору дни на три с мощами к больным Ты, честный отец, отлучился,

Отсутствием я ободренный твоим, Во храме три дня не молился, Но до ночи самой на гору смотрел, Где с юной отшельницей витязь сидел.

Помощников двух я своих подозвал, Мы сменивать стали друг друга, Такого, каким я в то время сгорал, Не знал никогда я недуга.

Когда ж возвратился ты в наш монастырь, По-прежнему начал читать я псалтырь. Но всё мне отшельницы чудился лик, Я чувствовал сердца терзанье,

Товарищей двух ты тогда же расстриг За малое к службе вниманье, И я себе той же судьбы ожидал, Но, знать, я смущенье удачней скрывал.

И вот уж три года, лишь только взойдет На небо дневное светило, Из церкви меня к телескопу влечет Какая-то страшная сила.

Увы, уж ничто не поможет мне ныне, Одно лишь осталось: спасаться в пустыне». Так рек Артамон, и торжественно ждет В молчанье глубоком собранье,

Какому игумен его обречет В пример для других наказанью. Но, брови нахмурив, игумен молчит, Он то на монахов, то в землю глядит.

Вдруг снял он клобук, и рассеченный лоб Собранью всему показался. «Хорош твой, монах, -- он сказал, -- телескоп, Я в вражие сети попался!

Отныле игуменом будет другой, Я ж должен в пустыне спасаться с тобой».