Заранее над смертью торжествуя И цепь времен любовью одолев, Подруга вечная, тебя не назову я, Но ты почуешь трепетный напев...
Не веруя обманчивому миру, Под грубою корою вещества Я осязал нетленную порфиру И узнавал сиянье божества...
Не трижды ль ты далась живому взгляду -- Не мысленным движением, о нет!-- В предвестие, иль в помощь, иль в награду На зов души твой образ был ответ.
И в первый раз,-- о, как давно то было!-- Тому минуло тридцать шесть годов, Как детская душа нежданно ощутила Тоску любви с тревогой смутных снов.
Мне девять лет, она...* ей -- девять тоже. «Был майский день в Москве«, как молвил Фет. Признался я. Молчание. О, боже! Соперник есть. А! он мне даст ответ.
Дуэль, дуэль! Обедня в Вознесенье Душа кипит в потоке страстных мук Житейское... отложим... попечепье -- Тянулся, замирал и замер звук.
Алтарь открыт... Но где ж священник, дьякон? И где толпа молящихся людей? Страстей поток, -- бесследно вдруг иссяк он, Лазурь кругом, лазурь в душе моей.
Пронизана лазурью золотистой, В руке держа цветок нездешних стран, Стояла ты с улыбкою лучистой, Кивнула мне и скрылася в туман.
И детская любовь чужой мне стала, Душа моя -- к житейскому слепа... А немка-бонна грустно повторяла: «Володинька -- ах! слишком он глупа!»
Прошли года. Доцентом и магистром Я мчуся за границу в первый раз. Берлин, Ганновер, Кельн -- в движенье быстром Мелькнули вдруг и скрылися из глаз.
Не света центр, Париж, не край испанский, Не яркий блеск восточной пестроты,-- Моей мечтою был Музей Британский, И он не обманул моей мечты.
Забуду ль вас, блаженные полгода? Не призраки минутной красоты, Не быт людей, не страсти, не природа -- Всей, всей душой одна владела ты.
Пусть там снуют людские мириады Под грохот огнедышащих машин, Пусть зиждутся бездушные громады,-- Святая тишина, я здесь один.
Ну, разумеется, cum grano salis: Я одинок был, но не мизантроп; В уединении и люди попадались, Из коих мне теперь назвать кого б?
Жаль, в свой размер вложить я не сумею Их имена, не чуждые молвы... Скажу: два-три британских чудодея Да два иль три доцента из Москвы.
Всё ж больше я один в читальном зале; И верьте иль не верьте,-- видит бог, Что тайные мне силы выбирали Всё, что о ней читать я только мог.
Когда же прихоти греховные внушали Мне книгу взять «из оперы другой-- Такие тут истории бывали, Что я в смущенье уходил домой.
И вот однажды -- к осени то было -- Я ей сказал: «О божества расцвет! Ты здесь, я чую,-- что же не явила Себя глазам моим ты с детских лет?»
И только я помыслил это слово, -- Вдруг золотой лазурью всё полно, И предо мной она сияет снова -- Одно ее лицо -- оно одно.
И то мгновенье долгим счастьем стало, К земным делам опять душа слепа, И если речь «серьезный» слух встречала, Она была невнятна и глупа.
Я ей сказал: «Твое лицо явилось, Но всю тебя хочу я увидать. Чем для ребенка ты не поскупилась, В том -- юноше нельзя же отказать!»
«В Египте будь!«-- внутри раздался голос. В Париж!-- и к югу пар меня несет. С рассудком чувство даже не боролось: Рассудок промолчал, как идиот.
На Льон, Турин, Пьяченцу и Анкону, На Фермо, Бари, Бриндизи -- и вот По синему трепещущему лону Уж мчит меня британский пароход.
Кредит и кров мне предложил в Каире Отель «Аббат«,-- его уж нет, увы! Уютный, скромный, лучший в целом мире... Там были русские, и даже из Москвы.
Всех тешил генерал -- десятый номер -- Кавказскую он помнил старину... Его назвать не грех -- давно он помер, И лихом я его не помяну.
То Ростислав Фаддеев был известный, В отставке воин и владел пером. Назвать кокотку иль собор поместный -- Ресурсов тьма была сокрыта в нем.
Мы дважды в день сходились за табльдотом; Он весело и много говорил, Не лез в карман за скользким анекдотом И философствовал по мере сил.
Я ждал меж тем заветного свиданья, И вот однажды, в тихий час ночной, Как ветерка прохладное дыханье: «В пустыне я -- иди туда за мной».
Идти пешком (из Лондона в Сахару Не возят даром молодых людей,-- В моем кармане -- хоть кататься шару, И я живу в кредит уж много дней).
Бог весть куда, без денег, без припасов, И я в один прекрасный день пошел,-- Как дядя Влас, что написал Некрасов. (Ну, как-никак, а рифму я нашел).
Смеялась, верно, ты, как средь пустыни В цилиндре высочайшем и в пальто, За черта принятый, в здоровом бедуине Я дрожь испуга вызвал и за то
Чуть не убит,-- как шумно, по-арабски Совет держали шейхи двух родов, Что делать им со мной, как после рабски Скрутили руки и без лишних слов
Подальше отвели, преблагородно Мне руки развязали -- и ушли. Смеюсь с тобой: богам и людям сродно Смеяться бедам, раз они прошли.
Тем временем немая ночь на землю Спустилась прямо, без обиняков. Кругом лишь тишину одну я внемлю Да вижу мрак средь звездных огоньков.
Прилегши наземь, я глядел и слушал... Довольно гнусно вдруг завыл шакал; В своих мечтах меня он, верно, кушал, А на него и палки я не взял.
Шакал-то что! Вот холодно ужасно... Должно быть, нуль,-- а жарко было днем. Сверкают звезды беспощадно ясно; И блеск, и холод -- во вражде со сном.
И долго я лежал в дремоте жуткой, И вот повеяло: «Усни, мой бедный друг!» И я уснул; когда ж проснулся чутко,-- Дышали розами земля и неба круг.
И в пурпуре небесного блистанья Очами, полными лазурного огня,* Глядела ты, как первое сиянье Всемирного и творческого дня.
Что есть, что было, что грядет вовеки -- Всё обнял тут один недвижный взор... Синеют подо мной моря и реки, И дальний лес, и выси снежных гор.
Всё видел я, и всё одно лишь было -- Один лишь образ женской красоты... Безмерное в его размер входило,-- Передо мной, во мне -- одна лишь ты.
О лучезарная! тобой я не обманут: Я всю тебя в пустыне увидал... В моей душе те розы не завянут, Куда бы ни умчал житейский вал.
Один лишь миг! Видение сокрылось -- И солнца шар всходил на небосклон В пустыне тишина. Душа молилась, И не смолкал в пей благовестный звон.
Дух бодр! Но всё ж не ел я двое суток, И начинал тускнеть мой высший взгляд. Увы! как ты ни будь душою чуток, А голод ведь не тетка, говорят.
На запад солнца путь держал я к Нилу И вечером пришел домой в Каир. Улыбки розовой душа следы хранила, На сапогах -- виднелось много дыр.
Со стороны всё было очень глупо (Я факты рассказал, виденье скрыв). В молчанье генерал, поевши супа, Так начал важно, взор в меня вперив:
«Конечно, ум дает права на глупость, Но лучше сим не злоупотреблять: Не мастерица ведь людская тупость Виды безумья точно различать.
А потому, коль вам прослыть обидно Помешанным иль просто дураком,-- Об этом происшествии постыдном Не говорите больше ни при ком».
И много он острил, а предо мною Уже лучился голубой туман И, побежден таинственной красою, Вдаль уходил житейский океан.
Еще невольник суетному миру, Под грубою корою вещества Так я прозрел нетленную порфиру И ощутил сиянье божества.
Предчувствием над смертью торжествуя И цепь времен мечтою одолев, Подруга вечная, тебя не назову я, А ты прости нетвердый мой напев!
Cookies on Poetry Cove