Пропахший йодоформом коридор Набит битком в пылающем июле, И всем хирург выносит приговор. Гудят палаты, как пчелиный улей.
«Дорогу, эй!» Носилки волокут: Лица не видно, кто-то ранен пулей. Тарелки грязные с остатком блюд Раздетая хожалка-проститутка
Проносит в кухню, а у двери ждут. С головкой забинтованной малютка, Хромающий брюнетик-агроном И женщина, взывающая жутко.
Закрылась дверь, и вдруг потрясся дом От взвизгиванья, всхлипыванья, рева... Там женщину ланцетным лезвием За миг ее паденья рокового
Скоблит палач, и плод ее любви В ведро бросает грязное... Готово! И с фартуком, забрызганным в крови, Хирург выходит в коридор вонючий,
С хорошенькой сестрой. А визави -- Уж новый стон от муки неминучей, От боли, подступившей к животу. К больным, лежащим безобразной кучей,
Подходит врач. Схвативши на лету Клочок письма, он вертит папиросу. (А к быстро покрасневшему бинту Уж муха льнет). Привычному вопросу
Ответив: «Не валяйте дурака!», Уходит доктор к новому допросу. И там в углу я видел старика: Он высох весь, он умирал, но все же
Подергивалась слабая века, И с каждым днем пронзительней и строже Смотрел он взором дикого орла. Он был скелет в грязно-лиловой коже,
Не мог пошевелиться, и текла Слизь желтая на простыню, и это Ему простить хожалка не могла И выкинуть в окно грозила. Где-то
Служил он раньше в банке, но теперь Он гас один в зловонном лазарете. Воспоминанья ли былых потерь, Иль юных дней, когда он был любимым,
Вставало в нем, когда, как жалкий зверь, Он вдруг стонал под зноем нестерпимым. Он вспоминал блондинку, орденок И ужины парадные по зимам,
И как имел он пару стройных ног, Почетный пост, зеленые конторки И созывал знакомых на пирог, А не жевал обглоданные корки.
Теперь давно не ел он ничего, Лишь руку синюю тянул к махорке, Но злился на соседа своего За съеденную грушу. Пред хожалкой
Он весь дрожал, когда она его Ругала, и прибить грозила палкой, Смеясь на членов скрюченных красу, На остов обнажившийся и жалкий.
Когда она, рыча подобно псу, Его приподымала на кровати, Обрубки ног дрожали на весу, В присохшей марле и кровавой вате.
Но час пришел. Он, кажется, уснул. Кончался день, настала тишь в палате... Румяный врач соседу подмигнул, Нащупав пульс, немеющий и вялый.
Колоколов вставал субботний гул Над городом, и луч заката алый Проник в окно. Старик раскрыл зрачки, И, руку выпростав из одеяла,
Хожалке дал последние куски, Сказав «прощай» со взором просветленным, В котором прежней не было тоски. Он умирал спокойным, просветленным,
Затем что он простил за все и всех. Простил больнице, простыням зловонным И ей простил ее звериный смех... О, мой наставник в смрадном лазарете,
Среди всего, что искупает грех, Среди всего, что видел я на свете, До гроба я в молитвах пронесу Матрац твой грязный, кроткий взор и эти
Обрубки ног кровавых на весу.
Cookies on Poetry Cove