Догорел мой очаг. С потухающих углей в камине
Осыпается пепел, и полночь на башне пробили часы.
В этот призрачный час раскрывается сердце Ундины,
Как иссохший цветок для росы.
Где ты дремлешь теперь? В изумрудных волнах Средиземного моря?
Позабыла ли ты, как вдвоем мы встречали полуночный час?
Или снится тебе твой Гульбранд, поседевший от горя
У камина, который погас?
В этих буковых рощах, в долинах, где был я тобою лобзаем,
Еще слышится шелест невинных, младенчески-легких шагов...
Как любила ты, юная, замок мой гордый над синим Дунаем,
Бастионы его берегов!
Этот замок безмолвен теперь. Паутина по пыльным доспехам
Уж повисла давно, и заржавели праздно щиты и мечи.
Ты не сядешь за стол, разгоняя серебряным смехом
Ужас, вставший в ночи!
И в торжественный праздник приходский, когда поселяне
Устремляются в церковь, их дочки, одетые в шелк,
О хозяйке грустят, и им грезится, словно в далеком тумане,
Милый смех, что замолк.
Но накрыт твой прибор. Час видений настал. Под железной кольчугой,
В костенеющем теле моем и в остывшей для жизни крови
Жарче древний огонь. Приходи же все тою же вечно-желанной подругой
С лаской первой любви.
Полон кубок наш брачный багряным вином, и его мы разделим,
И лобзанье последнее будет ответом на годы тоски,
И ты кудри свои золотые рассыплешь со смертным весельем
На мои ледяные виски.