И этим лет я с сердца не сотру: Воспоминания тем явственней; чем старе. Как помню я прогулки поутру И радость игр на Зубовском бульваре!
Я ростом был тогда почти что клоп, Но помню яркость первых созерцаний, Как я испуганно порою жался к няне, Увидев желтый, деревянный гроб...
Как я всегда любил весну в Москве: Побег ручьев, детей веселых визги И одуванчики в густой траве, Как золота расплавленного брызги.
Пролеток яростно грохочет колесо; Листы берез -- благоуханно клейки. Ребенок катит желтое серсо, Болтают няни, сидя на скамейке.
Вот мальчуган, одетый как матрос, Прошел с зеленым, глянцевитым шаром... У небеса синеют над бульваром, И ветер шелестит вершинами берез.
Лужайки, влажным светом залитые, Костюмов свежих разноцветный драп, И девочек головки золотые, И ленты их весенних, легких шляп!
Порой случалось забрести на рынок, Где пахли рыб обмерзлые хвосты. Там находил я пищу для мечты Средь грубо размалеванных картинок,
Повешенных в порядке вдоль стены. Меня пугала тел греховных груда, Летящих в бездну ада, и Иуда На огненных коленях сатаны.
Я помню вывеску с надтреснутою буквой, Капусты запах, грязные столы, И кадки, мерзлою наполненные клюквой, И много мокрой, красной пастилы.
Как я любил осматривать киоски, Читать названия дешевых книг, И в колокола нежном отголоске Подслушивать знакомый мне язык.
Я меж Остоженкою и Арбатом вырос, И помню в смутном, детском полусне Приходский храм, и полный певчих клирос, Иконостас, сияющий в огне.
Я помню тихий Штатный переулок И в небе знаки первые весны: Просохли камни, шум пролеток гулок, И облаков бегут причудливые сны.
Как ярки трав зеленые побеги! Все омывается волнами янтаря... И гаснет память о недавнем снеге, И гаснет медленно вечерняя заря.
Веселый вечер майский. Все от жары Выходят отдохнуть, садятся у крыльца, И грохот музыки доносится с бульвара... Меж листьями горят отливы багреца.
Вкруг храма белого, в пыли, уснули скверы, На клумбах зыблются спаленные цветы, И еще дышит зной от каменной плиты. Роями вывелись на улицах гетеры.
И, тросточкой махая, кавалеры Им шепчут на ухо развратные слова. Бульвар стоит теперь, и густ, и пылен... Уже детьми истоптана трава,
И против шалунов городовой бессилен. Всегда знакомых встретишь в этот час. На пыльном небе звездочка мерцает, И где-то мертвый вспыхивает газ...
И незаметно ночь горячий день сменяет. А в переулках, и Москвы-реки, Фабричные толпятся, дети, бабы... Здесь замирает гул пролеток слабый;
Отражены в воде, мерцают огоньки; А запад меркнет, тусклый и кровавый. В сиянии лучистых, крупных звезд Блестят Кремля золоченые главы
И обрисованный узором четким крест. Далеко сад раскинулся тенистый, А там, за ним -- несметные огни. Приятно сесть под деревом, в тени,
Где веет ветер чистый. Люблю Никольскую полночную порой; Здесь экипажей шум и заглушен, и ровен; Люблю я двери запертых часовен
И огонек лампадки золотой. Я, шляпу сняв, крещусь благоговейно... Вдруг -- белый свет из верхнего окна, И вижу вывеску нарядную Феррейна,
Где до утра не знают сна. Закрыты окна лавки синодальной. Вот у дверей, затворенных пока, Молебна ждет народ многострадальный:
В нем вера в чудо глубока. О, ночи синие! притихший гул пролеток! Душа, восторг невыразимый пей. Луна, скиталица заоблачных степей,
О, как твой взор -- и благостен и кроток!
Cookies on Poetry Cove