На утре дней я с лирой вышел
И пел про воды, про леса
И про богов. Никто не слышал
И сердцем не отозвался.
И в годы дерзостности юной,
Забывши ветреных богинь,
Я бросил лиру для трибуны
И стал глашатаем святынь.
Но все по прежнему молчало,
И не было души живой.
В пустыне речь моя звучала,
Со злобой чернь меня встречала,
Покачивая головой.
И с каждым годом строй враждебный
Теснее замыкал кольцо.
Но все я шел на зов волшебный,
Смеясь врагам моим в лицо.
И ныне также год из года,
Растратив молодость мою,
Среди безмолвного народа
Я, как в пустыне, вопию.
Недоуменье и сомненье
И зависти змеиный шип...
За всю любовь за все мученья
Лишь злобный шепот: «Ты погиб!
Смотри: настало время жатвы,
А пуст и черен твой амбар!»
Но ты, кому, под страхом клятвы,
Я посвятил мой скудный дар;
Ты дивная, что из юдоли мира
Меня когда-то воззвала;
Кому служил мой меч и лира,
И каждая моя хвала;
Теперь, когда я ближусь к гробу,
Сойди из лучезарных стран,
Упорную земную злобу
Развей как призрачный туман.
Ведь снова ночь; мы снова двое,
Под музыку осенних бурь
Кольцо разжалось роковое,
И ты зовешь меня в лазурь.