Когда октябрь вздымает бури, И крутит буйная метель, В сиянии двойной лазури Встает далекий Коктебель.
Лазурь воды, лазурь эфира, В которой тонет жадный взор, И первозданная порфира Суровых, диких, голых гор.
Чернеет влажная пещера, Шумит, шумит вспененный вал, И адом Данта и Гомера Дохнуло от грозящих скал.
Ужасное нагроможденье Природы каменных костей. Здесь все поет твое паденье, Твой бунт, могучий Прометей!
Как я любил окинуть взглядом Морскую даль с нагих высот, И дол, обильный виноградом, И все пространство, где поет
И песнь Эллады, и Кармила. Здесь все уснуло вечным сном, Но, как и встарь, скользит ветрило И огибает Меганом.
Чернеют острия и кручи, И безуханны, и колючи Растенья дикие, и в них Струится часто яд смертельный.
Все дышит мощью беспредельной, Как Данта выкованный стих. Тарантулы и скорпионы Ютятся в трещинах скалы,
И, омывая халцедоны, Журчат вспененные валы. Ныряют под волной медузы, Сгущается туманный пар,
А там -- селение татар -- Белеют мирные Отузы И приглашают с высей гор Под сень приютных кипарисов.
Теперь налево кину взор: Там остриями серых мысов Изрезана морская синь И грезятся Пирей и Суний,
Куда в сиянье полнолуний Богов Эллады и богинь Воздушные слетались хоры. А дальше -- спящие просторы
Лиловых, каменных пустынь. Покоятся в молчаньи строгом Обломки первобытных глыб. Когда-то по таким дорогам,
Быть может, странствовал Эдип. Встает луна, как щит багровый, И море дышит тяжело, И ночь на Карадаг суровый
Простерла черное крыло. Не ждет ли Сфинкс на перекрестке Средь этих выжженных пустынь. Колючи камни, травы жестки,
И пахнут мята и полынь. Стоит соленый запах влажный, И вечно слышен гул морской В твоей просторной, двухэтажной,
Залитой солнцем мастерской, О мой хозяин благодушный, Художник, мистик и поэт, Сбирающий под кров радушный
Науки и искусства цвет, А также всех, кто нищ, бездомен, Кто нравом прост и добр к другим. И если несколько нескромен
Здесь поэтический режим, И пахнет нравственностью негра, Зато как много добрых глаз, И тень родная, тень Allegro
Над нами реяла не раз. Твоя изысканная келья Являет пиршество ума. Ты посвятил меня в Клоделя,
Поднес роскошные тома По географии Гомера, Мой хитроумный Одиссей. Готических соборов вера
Была близка душе твоей, И схоластические школы, И кровь струящая ладонь, И рыцарственного Лойолы
Испепеляющий огонь. Мы больше поняли друг друга, Чем двадцать лет тому назад, Когда я чужд был солнцу юга
И меланхолией объят, И грезой северною, ты же Воспел в онегинской строфе Веселые огни Парижа
И блеск полуночных кафе. Чу! рельсы звон. Борьбой с прибоем Насытившись, иду к столу. Охотно жирное тюрьбо ем,
Играю в шахматы в углу. Со мной -- Петроний Коктебеля, -- Шервинский важный и сухой Сидит за шахматной доской.
Слегка зевающий с похмелья, Поклонник Гете записной, Проходит Габричевский тучный. А там две Гали неразлучно
Сияют девственной весной. Темнеет вечер. Шум прибоя Растет, растет. Уже вдали Зажглись под твердью голубою
Огни у лавки Синопли. Там очереди. Всякий хочет На ужин брынзы, колбасы... Бросать товары на весы
Спешит гречанка и хлопочет, Широко тем открыв кредит, Кто не особенно сердит. А после ужина, под твердью
Марья Степановна твоя Поет о том, как к милосердью Склонился грозный Илия Молитвой матери скорбящих,
Которая на весь простор Родимых нив и долов спящих Простерла чистый омофор. И в этом пении Маруси
Поет мне жалость и тоска Крестьянской, сердобольной Руси, Которая мне так близка. Любил я путь туда направить,
Где у прибрежья распростерт Старинный генуэзский порт. Его бы Данте мог прославить: Итало-греческая быль
Здесь грезится: полна преданий Развалин каменная пыль. Среди средневековых зданий Теперь ютятся торгаши,
Евреи, черные армяне. Здесь полюбил я от души Их взор загадочно-печальный, Как ночь глухая, их обряд
Восточный, древний, изначальный И их напевов странный лад, В которых слышен вой самума. На самом города краю,
Вблизи от Муз, вдали от шума, Как в очарованном раю, Живет художник престарелый, Соединивший в грезе смелой
Тоскану, Киммерию, Рим. Я видел на его полотнах Вулканов первобытных дым И призраков, почти бесплотных,
Под сенью мраморных аркад. И долго упивался взгляд Красой им созданного мира, Невиданного на земле.
Здесь тень античного кумира, А там, на сказочной скале Волшебное сияет древо, Неопаленное зимой.
Но Айвазовский! Боже мой! Смотрю направо и налево И ничего не нахожу, Что хоть немного пахло б морем.
Нет, я решительно скажу, Хотя о вкусах мы не спорим: Напрасно полотно марал Феодосийский адмирал.
Так ночью северной дождливой, Средь обнаженных ветром чащ, Мне Музы уронила плащ И унесла в тот край счастливый,
Где восемь прожил я недель С моей Исменой, с Антигоной... Спасибо, солнцем озаренный, Омытый морем Коктебель.
Замок ли ждет меня тюремный, Иль суждено увидеть вновь Мне сердца первую любовь -- Лазурь пучины Средиземной,
Но не забуду никогда Утесы грозной Киммерии, Ее заливы голубые И тлеющие города.
Ее хозяина-поэта, Его гостей радушный круг, С которыми делил я лето, Где всеми встречен был как друг.
Озарена глухая келья, И под распятием стальным Сияют камни Коктебеля Сияньем ласково-родным.
Они лежат, друг с другом споря Игрою радужных лучей. Привет мой вам, о слезы моря, Жемчужины ее очей,
Той древней жалобы Эсхила, Которою оглашена Титанов сверженных могила И вся окрестная страна,
Страна вулканов охладелых, Где бешенство стихийных сил Низринутых, оцепенелых, Навеки Бог остановил.
Где вечно -- ропщущая пена Лобзает камни и поет Про то, как Анадиомена Возникла из пучины вод.
Все ту же песнь лепечет влага, И помнят шумные валы, Как темный демон Карадага Упал в расселину скалы.
Cookies on Poetry Cove