В дни глухие зимы, когда едешь с трудом, И метели в полях визжат и ревут, В фамильное графство, в свой дедовский дом Возвращается граф Равенсвуд.
Он уже на границе отцовских земель Узнает, что знакомо с младенческих дней: Над колодцем высокая древняя ель И снегами засыпанный Тэй.
Украшает зима вековые дубы, Серебристой порфирой убрав; Сладок воздух родной! Возвестил гул трубы, Что домой возвращается граф.
Но не шумная встреча пришельца ждала: Ни родных, ни друзей в опустелых стенах, Только старая няня его обняла, Со слезами на слабых глазах.
Он повесил от крови заржавленный меч, Прошел анфиладу померкнувших зал: В столовой камин просыревший разжечь И ужин накрыть приказал.
Мерцаньем свечей озаряется мрак, Граф садится за ужин с любимцем пажом, А вьюга по окнам стучит, словно враг, Незримый, грозит мятежом.
Но пускай за стенами метели ревут! Драгоценного кубок вина осуша, Веселее на слуг поглядел Равенсвуд, И в глазах заиграла душа.
И старую няню граф подозвал, И подал ей кубок, сказавши: «Мой дед Отца попеченьям твоим отдавал, Покидая свой дом для кровавых побед».
И няня: «Скажи, господин мой, зачем Ты нас посещаешь глухою зимой? Надолго ли снял ты изрубленный шлем, Надолго ли ты возвратился домой?»
И нахмурился граф. «Я не знаю и сам, Зачем я приехал, уеду когда: Довольно на зависть злым небесам Равенсвудова счастья сияла звезда!
Мне осталось немного до первых седин: Рано вышел я в поле и рано устал. Все -- враги, да враги, все -- один, да один... Истребляя врагов, я друзей не достал.
Все боятся меня, ненавистен я всем: В каждой трапезе -- яд, в каждой ласке -- кинжал. Стал печален мой конь, и заржавел мой шлем, От которого враг, как от солнца, бежал.
Я обид короля гордым сердцем не снес, Только детям рабов -- трепетать при дворе! Я им правду сказал и, слабеющий пес, Приползаю издохнуть в родимой норе».
И няня: «Забудь про обиды двора, Иное и высшее счастие есть: Мятежному сердцу смириться пора, Для радостей мирных, для неги расцвесть.
Лишь звери живут неустанной борьбой. Довольно ты рыскал в поту и крови... Здесь девушек много: женись на любой, Покорствуя сладкому игу любви.
И юную нам подари госпожу, И графа-наследника отчих земель... Какими заботами я окружу, Дитя Равенсвуда, твою колыбель!»
Граф по столу стукнул. «Старуха -- молчи! Сумею прожить без советов твоих. Иному сияние брачной свечи: Плохой я, старуха, жених.
Уж в матернем чреве проклят Равенсвуд, Струится по жилам проклятая кровь! Что люди везде преступленьем зовут, Зовут Равенсвуды -- любовь.
Солгал я, старуха! Не гнев короля Погнал меня вдаль, хоть ярилась зима. Любовью моей осквернится земля: Она -- как пожар и чума».
И няня на графа глядит своего, Замолкла. А он, грозной тучи черней: «О старой графине не слышно-ль чего, О матери бедной моей?»
-- «Ничего не слыхать о моей госпоже. Я сумела старушью тоску перемочь... Шесть долгих годов миновали уже, Как она убежала в ненастную ночь».
Граф слуг удалил, и, наполнивши вновь Свой кубок с гербом золотого орла Вином, как засохшая, темная кровь, Присел у камина, где рдела зола.
И лесничего он для беседы призвал, И кубок со старой искусной резьбой Вином ароматным ему наливал, Посадив у огня пред собой.
«Побеседуем, старый и верный слуга, У камина за чашей, вдвоем. Не видать ли в округе какого врага, Все ль покойно в поместье моем?»
-- «Все цветет в твоем графстве на зависть судьбы: По селам богатеет народ, Невредимы твои вековые дубы, За оградами рвов и болот.
Ни одну заповедную древнюю ель По дубравам не тронул враждебный топор, И далеко, на рынках, известна форель Из твоих полноводных озер.
В воскресенье красотки твоих деревень Разнаряжены в бархат и шелк. Благоденствуют все... Только третий уж день Появился в окрестностях волк.
Ни одной он овцы не похитил из стад, Он -- детей запоздалых гроза. Говорят, что у волка того... говорят... У него человечьи глаза.
Толпа удальцов, не боясь угроз, Его убить собралась, Но все разбежались: никто не снес Огня сумасшедших глаз.
Говорят, что он рыскал прошедшую ночь Недалеко от наших мест; Я с винтовкой стерег, а жена и дочь, Просыпаясь, творили крест».
И лесничий умолк. Граф сказал: «Этот волк Не опасен для стад и сел! Ни к кому, ни к кому, лишь ко мне одному. Лишь за мною одним он пришел.
Ты, лесничий, винтовку свою разряди И народ извести, протрубивши в трубу: Кто волка убьет, повисит посреди Равенсвудовых рощ на высоком дубу!»
И едва произнес, как в двери вбежав, В непонятном испуге лепечет паж: «У ворот старушка какая-то, граф, Стучится и в замок просится ваш.
В лохмотьях она, оперлась на клюку, В другой руке -- дырявый мешок, И голос грубый, под стать старику, На подбородке -- серый пушок.
Давно стучится, давно клюкой В ворота замка упорно бьет, То вдруг заплачет с ужасной тоской: И воет, и лает, и вас зовет».
И вскочил Равенсвуд, словно шершень его Внезапно ужалил в пяту: «Старуху от замка прогнать моего, Всю ночь сторожить на мосту!
У всех бастионов держать часовых! Поддерживать яркое пламя костра, Чтоб видеть я мог из покоев моих Сигнальный огонь до утра.
Нам грозного надо врага побороть, Господина не выдайте, слуги, врагу: Спасенье в крови, но -- свидетель Господь! -- Я мать убить не могу».
Граф спал до рассвета немного минут, И няня шепталась с лесничим вдвоем. Так первую ночь проводил Равенсвуд В наследственном замке своем.
Cookies on Poetry Cove