Писатель здесь один. Он глубоко сконфужен
Тем что глубоко пуст и никому не нужен,
Не нужен потому, что только сочинял,
Туманы выдумав -- туманы расчленял.
Он облюбовывал: гниль, язвы, смрад и струпы
И лакомством считал одни лишь только трупы;
Он у повешенных их ноги отгрызал,
И «бездну» красную томительно лобзал.
Ему светила ночь пятнистым серым брюхом,
И харкала песком! Песок служил обухом
И бил по сырости и гнили мертвых тел
Перед большой «стеной»... / Он перелезть хотел!
За нею благодать! Вопил: «ее венчаем!
Кровь будет пурпуром, а мозг наш горностаем!
Чтоб взлезть, нам надобно детей своих крошить,
Себя, родителей и дедов потрошить...
И в чудном облике, художественно смелом
Мы опрокаженные и душой, и телом,
Вглубь опорочены, вконец изъязвлены,
Мы, слава наших дней и честь своей страны,
Мы похудеть должны, чтоб острые лопатки
Могли просунувшись цепляться в щели кладки,
И надо, чтоб взлезать, на трупы трупы класть...»
Писатель позабыл, что этих трупов часть,
Все нижние, погнив, опустят верхних ниже...
Так было в Лондоне, в Берлине и в Париже!
Но это что ему? писатель, шлем одев,
В квадриге на Сенной раскрыв широкий зев
Чревовещал толпе от недр утробы мира
О пользе своего живого эликсира!
И слушали его в толпе, раскрывши рты!..
Но здесь-то, между нас, как нам понятен ты!
Как много видим мы сюда в свой срок представших,
Тебе поверивших и под «стеною» павших!
О! сколько, сколько жертв! как много малых сих
Пошедших к мареву тлетворных уст твоих!