Есть в патриаршей ризнице в Москве Среди вещей, достойных сохраненья, Предмет большого, важного значенья, Дававший пищу, некогда, молве,
Теперь в нем смысл живого поученья, И этот смысл нетрудно уловить... Корона Никона! В ней -- быть или не быть Царева друга, гордого монаха,
В ней след мечты, поднявшейся из праха; И так и чувствуешь какой-то смутный страх, Как бы стоишь у края грозной кручи... Двум бурям не гудеть из той же самой тучи,
Двум солнцам не светить на тех же небесах! И так и кажется: с церковного амвона, Первосветителем духовного закона, Он, Никон, шествует народ благословить;
Покорный причт толпится; услужить Торопится... На Никоне корона! Вот эта самая! По узкому пути В неясном шепоте проносится толпою,
Что будет летописью, быв сперва молвою: «Смотри, смотри! Бес вышел мир пасти! Два ценные венца несет над головою, Их будет семь! Он в злато облечен,
Идет святителем, в нем бес неузнаваем, В Святом Писании он назван Абадонн... Слыхали ль? Нет? В ночи к палате царской Кольчатым змеем бес по лестнице всползал,
Играл с венцом царевым, проникал В синклит духовный и в совет боярский... Смотри, смотри, как шапка-то горит! Царев венец на ней не по уставу!
То бес идет! Ведет свою ораву, Он тех прожжет, кого благословит...» Молва, молва! В твоем ли беспокойном Живом сознанье слышится порой,
В намеке быстром, в помысле нестройном, Призыв набатный силы вечевой! В твоем ребяческом и странном измышленье Горит в глубокой тьме, в таинственном прозренье,
Сторожевая мысль по дремлющим умам! Созданиям молвы, как детям в царство Бога, Открыта издавна широкая дорога До недр истории, ко всем ее мощам...
Корона! Шутка ли? Забытая, немая, Объята грезою несбывшегося сна, Она лежит теперь безмолвна и пышна, Того, что думалось под ней, не разглашая.
Вокруг оглавия поднялись лепестки, Блестя алмазами, высоко проступили И царственным венцом отвсюду окружили Монашеский клобук, зажав его в тиски.
В ней мысль воплощена, рожденная недаром! Отвага в ней была и на успех расчет... В ней были мор и смрад, и веяло пожаром Всего того, чем силен стал народ!
В ней что-то чуждое воочию слагалось: К родной нам церкви язва присосалась, Опасным замыслом был мощный ум объят, Годами бед и зол неслыханных чреват.
Но где-то там, внизу, в толпах, сознали рано, Стихийной силою всей чуткости своей, Что́ может изойти из гари и тумана Двух перевившихся в единое огней!
Борьбой неравною народ мог быть осилен! Как с патриархом быть -- он сам пути нашел: Ведь Никон -- еретик, он книги перевел Неверно с истиной, в них ряд улик обилен, --
И Никон пал, и начался раскол... Народ метет порой великим дуновеньем... Наскучив разбирать кто прав, и кто велик, Сквозь мысли лживые, с их долгим самомненьем,
Он продвигает вдруг свой затемненный лик: «Я здесь -- гласит тогда -- и вот чего желаю! Вот это -- молвит -- мне по сердцу, по плечу! Чего мне надобно, ясней других я знаю,
А потому-то вас, как грезу сна, свеваю, Вас, жаждущих того, чего я не хочу!» Народ... Народ... Он сам сложил свое былое! Он дал историю! В ней все его права!
Другим успех и мощь в том или в этом строе, Жизнь в наслоениях, законы в каждом слое, Призванья пестрые... Но нам нужна Москва, Москва единая над неоглядной ширью
Разбросанных везде рабочих деревень, Нам, нам, -- нехитрый быт, родных поверий сень, И святость догмата, с каноном и псалтырью! Нам песня, полная суровой простоты,
И дни короткие, и жгучие метели, И избы дымные, и жесткие постели; Несдержанный разгул, безумные мечты... Нам заповедный труд томительных исканий,
Особый взгляд на все, на жизнь, на смерть, на честь... Но у кого же, где, в годины испытаний Мы силы черпаем, которые в нас есть? Чей голос слышится, когда, гудя громами,
Война кровавая струит свинцовый дождь?! Народ несет хоругвь отборными сынами, Чтоб закрепить могильными холмами Живой своей души испытанную мощь!
Народ давал руля, когда в глухих порывах Тяжелых смут, среди кипящих волн, Случалось проводить в бушующих извивах Стремнин губительных наш заповедный челн...
И будет так всегда... / О! Кто ж вести возьмется Народ на новый путь неясных благостынь! И что дадут ему за то, что отберется? Что тронет сердце в нем, и чем оно забьется
Над усыпальницей развенчанных святынь? Кто душу новую, из новых сочетаний, Путем неведомых и темных волхвований, Как вызов Божеству, на русский люд соткет,
И этой новою, улучшенной душою Наполнит в нем все то, что станет пустотою, -- И что же, что тогда заговорит народ?..
Cookies on Poetry Cove