Тихо раздвинув ресницы, как глаз бесконечный, Смотрит на синее небо земля полуночи. Все свои звезды затеплило чудное небо. Месяц серебряный крадется тихо по звездам...
Свету-то, свету! Мерцает окованный воздух; Дремлет увлаженный лес, пересыпан лучами! Будто из мрамора или из кости сложившись, Мчатся высокие, изжелта-белые тучи;
Месяц, ныряя за их набежавшие гряды, Золотом режет и яркой каймою каймит их! Это не тучи! О, нет! На ветрах полуночи, С гор скандинавских, со льдов Ледовитого моря,
С Ганга и Нила, из мощных лесов Миссисипи, В лунных лучах налетают отжившие боги! Тучами кажутся их непомерные тени, Очи закрыты, опущены длинные веки,
Низко осели на царственных лицах короны, Белые саваны медленно вьются по ветру, В скорбном молчании шествуют мертвые боги!.. Как не заметить тебя, властелина Валгаллы?
Мрачен, как север, твой облик, Оден седовласый! Виден и меч твой и щит; на иззубренном шлеме Светлою искрой пылает звезда полуночи; Тихо склонил ты, развенчанный, белое темя,
Дряхлой рукой заслонился от лунного света, А на плечах богатырских несешь ты лопату! Уж не могилу ли станешь копать, седовласый? В небе копаться и рыться, старик, запрещают...
Да и идет ли маститому богу лопата? Ты ли, утопленник, сросшись осколками, снова Мчишься по синему небу, Перун златоусый? Как же обтер тебя, бедного, Днепр мутноводный?
Светятся звезды сквозь бледнопрозрачное тело; Длинные пальцы как будто ногтями расплылись... Бедный Перун! Посмотри: ведь ты тащишь кастрюлю! Разве припомнил былые пиры да попойки
В гридницах княжьих, на княжьих дворах и охотах? Полно, довольно, бросай ты кастрюлю на землю; Жителям неба далекого пищи не надо, Да и растут ли на небе припасы для кухни?
Как не узнать мне тебя, громовержец Юпитер? Будто на троне, сидишь ты на всклоченной туче; Мрачные думы лежат по глубоким морщинам; Чуется снизу, какой ты холодный и мертвый!
Нет ни орла при тебе, ни небесного грома; Мчится, насупясь, твоя меловая фигура, А на коленях качается детская люлька! Бедный Юпитер! За сотни прожитых столетий
В выси небесной, за детски невинные шашни, Кажется, должен ты нянчить своих ребятишек; В розгу разросся давно обессиленный скипетр... Разве и в небе полезны и люлька, и розги?
Много еще проносилось богов и божочков, Мертвые боги -- с богами, готовыми к смерти, Мчались на сфинксах двурогие боги Египта, В лотосах белых качался таинственный Вишну,
Кучей летели стозубые боги Сибири, В чубах китайцев покоился Ли безобразный! Пальмы и сосны, верблюды, брамины и маги, Скальды, друиды, слоны, бердыши, крокодилы --
Дружно сплотившись и крепко насев друг на друга, Плыли по небу одною великою тучей... Чья ж это тень одиноко скользит над землею, Вслед за богами, как будто богам непричастна,
Но, несомненней, чем все остальные -- богиня! Тень одинокая, женщина без одеянья, Вся неприветному холоду ночи открыта?! Лик обратив к небесам, чуть откинувшись навзничь,
За спину руки подняв в безграничной истоме, Грудью роскошною в полном свету проступая, Движешься ты, дуновением ветра гонима... Кто ты, прекрасная? О, отвечай поскорее!
Ты, Афродита, Астарта? Те обе -- старухи, Смяты страстями, бледны, безволосы, беззубы... Где им, старухам! Скажи мне, зачем ты печальна, Что в тебе ноет, и чем ты страдаешь так сильно?
Может быть, стыдно тебе пролетать без одежды? Может быть, холодно? Может быть... Слушай, виденье, Ты -- красота! Ты одна в сонме мертвых живая, Обликом дивным понятна; без имени, правда!
Вечная, всюду бессмертная, та же повсюду, В трепете страсти издревле знакомая миру... Слушай, спустись! На земле тебе лучше; ты ближе Людям, чем мертвым богам в голубом поднебесье:
Боги состарились, ты -- молода и прекрасна; Боги бессильны, а ты, ты, в избытке желаний, Млеешь мучительно, в свете луны продвигаясь! В небе нет юности, юность земле лишь доступна;
Храмы сердец молодых -- ее вечные храмы, Вечного пламени -- вспышки огней одиночных! Только погаснут одни, уж другие пылают... Брось ты умерших богов, опускайся на землю,
В юность земли, не найдя этой юности в небе! Боги тебя недостойны -- им нет обновленья. Дрогнула тень, и забегали полосы света; Тихо качнулись и тронулись белые лики,
Их бессердечные груди мгновенно зарделись; Глянула краска на бледных, изношенных лицах, Стали слоиться, твой девственный лик сокрушая, Приняли быстро в себя, отпустить не решившись!
Ты же, прекрасная, скрывшись из глаз, не исчезла -- Пала на землю пылающей ярко росою, В каждой росинке тревожно дрожишь ты и млеешь, Чуткому чувству понятна, без имени, правда,
Вечно присуща и всё-таки неуловима...
Cookies on Poetry Cove