А! Вот он наконец, дворец успокоенья, Хранитель царственных могил, Где под двойной броней гранита и сомненья Лежат без прав и даже без движенья
Властители народных сил. Какая высота! Крепки и остры своды, Под ними страшно простоять, И если из гробов в короткий час свободы
Встают покойники на при́зывы природы И тянутся, -- им есть где погулять. И сыро и свежо. Темны углы собора, По ним и чернь годов, и копоть залегла,
А в куполе вверху, свободны от надзора, Сошлись на долгий спор, на подпись приговора И шепчутся прошедшие дела. За перспективою мельчая, умаляясь,
Стоят ряды готических столбов; В цветные стекла радугой врываясь, Свет вечера играет, расстилаясь Дорожками узорчатых ковров.
Одеты мрамором, в чехлах, под вензелями, Гробницы королей прижались к алтарю, Лампады теплятся спокойными огнями, Храм населяется вечерними тенями,
И сонный день приветствует зарю. Что, если бы теперь, по воле провиденья, Из-под гранита проросли Прошедшие дела, как странные растенья,
И распустили бы во имя сожаленья Свои завитые стебли? Что, если бы теперь каменья засквозили Зевнули рты готических гробниц,
И мертвецов коронных обнажили, И тихим светом осветили Черты, как смысл, отживших лиц? Вы жили, короли, вас Франция питала,
Чудовищная мать чудовищным сосцом, Веками тужилась, все силы надрывала, От вас отплаты, службы ожидала -- Вы отплатили каждый мертвецом.
Скажите, короли: под мехом багряницы Пришлось ли вам хоть раз когда-нибудь На площади взволнованной столицы Средь торжества, с парадной колесницы
По-человечески вздохнуть? Пришлось ли вам хоть в шутку усомниться В себе самом, смотря на пышный двор, Могли ли вы слезой не прослезиться,
Могли ли сердцу не позволить биться, Когда рука черка́ла приговор? Был светлый день, -- оков перегоревших Народ не снес, о камни перебил
И трупы королей своих окоченевших, В парчах и в золоте истлевших, Зубами выгрыз из могил. Был мрачный день, -- народ остановили,
Сорвали шапки с бешеных голов, Систематически и мерно придушили, А трупы королей собрали и сложили В большую кучу в склеп отцов.
И я бы мог, спустившись в склеп холодный, Порыться в куче тех костей И брать горстями прах негодный, Как пыль дорог, как пыль дорог, свободный --
Давно отживших королей. И в этой-то пыли, и в этом сером прахе Смешав Людовиков с Францисками в одно, Лежат династии в молчании и страхе
Под вечным топором, на бесконечной плахе, И безнадежно и давно. И всякий рвет и рубит то, что хочет, Своим ножом от королевских тел;
Король-мертвец в ответ не забормочет, Когда потомок громко захохочет Над пустотой прошедших дел. Темно. Очерчены неясными чертами,
Белеют остовы готических гробниц, Лампады теплятся спокойными огнями -- А у меня скользят перед глазами Немые образы без лиц...
Cookies on Poetry Cove