Ох ты горе, горе горькое!
И в словах-то тебе, горе, изговору нет,
И слезами-то тебя, горе, не выплакать.
Дитятко мое ненаглядное,
Сыночек ты мой единственный,
Положили тебя неомытого,
Неомытого, неприбранного,
Не под Спасовой святою иконою,
Не на чистом столе, не на липовом,
А на пыльной траве у околицы,
Принакрыли кульком-рогожею.
Понаедут лиходеи-земские,
Над тобой начнут измыватися,
Станут резати тело белое.
Не глядели бы глаза мои на позорище!..
А уж я ль тебе, сыночек, не наказывала,
А уж я ли тебе, парень, не говаривала:
«Не ходи ты к тычку, не похаживай,
Во царев кабак не захаживай,
У тебя, парень, сердце разгарчиво,
А кабацкая голь неуступчива!»
Не послушался ты родной матушки.
Проломили твою буйную головушку,
Проломили завсегдатаи кабацкие,
Незнамые люди, захожие.
Коим словом ты изобидел их --
Кабы знать наперед -- отучила бы
От кабацких слов, от бесстыжиих.
Сирота я бедная, горемычная.
Чьи волосыньки мне теперь расчесывать,
Кого алым кушаком подпоясывать,
Да кому ж твоя шелковая рубашечка?
И кого мне нынче потчевать
Брагой хмельною, сладкой кашею,
И кому теперь приговаривать:
«Ты поешь, попей, поотведай-ка,
Похвали ты стряпуху, обрадуй-ка,
Красота ты моя неописанная,
Ты Иванушка свет-Трофимович!»
Горемычная я бобылка Марьица.
Ох ты, горюшко!..