Кто эта странница печальная? Откуда? Зачем вся в трауре? К чему туманит флер Ее задумчивый, от слез потухший взор? Но плакать так при всех не стыдно ли? Отсюда
Мне кажется мила... Поближе подойду -- Не ошибиться бы! В России на беду Я без парижского лорнета Смотреть уж не могу на круг большого света.
Посмотрим же: ай, ай! какой же я дурак! Как может Водевиль так в лицах ошибаться! Да рожи эдакой нельзя не испугаться; Но, ах! -- не в первый раз попался я впросак.
Какая бледность и убранство, Гримасы скучные, притворное жеманство! И плачет нехотя. -- На сцену б годилась... Лицо знакомое -- мне кажется, в Париже
Встречался с нею я; но подойдем к ней ближе И посмеемся для проказ. Дерзну ль спросить, сударыня, я вас, О чем вы плачете? Дерзну ли я в несчастье
Принять, прелестная, живейшее участье И вас утешить? Ах! Я плачу, потому что слезы мне веселье.
Вот редкость!.. Плачет от безделья! По ком вы в трауре? По милых, по мечтах, По светлом призраке давно протекшей славы,
По юности и по любви! Слеза горячая и вздох -- мои забавы; В унылой горести текут все дни мои. Я поутру всегда влюбляюсь
И плачу с радости, пою про негу, лень; Но в полдень я любви лишаюсь, И снова мрачен день. Чего желаю,
Сама не знаю, О чем-то тайном я грущу, Чего-то милого, небесного ищу; В восторге я себя не понимаю
И с грустною душой в туманну даль лечу, А вечером над хладною могилой Стенаю я в стихах по милом иль по милой; Но завтра снова влюблена,
А к вечеру опять грустна, Морфея храм -- мое жилище, А мой Парнас -- кладбище! Ах, как она смешна!
Скажите, неужели Все вас в страданьи забывают? Меня?.. меня не любят -- обожают: Поэты сотнями за мною вслед рыдают,
А девушки кричат невинно: «C'est joli!» Во многих я странах живала, Цвела во Франции, в Германии певала. Но признаюсь, нигде я не видала
Честей таких. Хоть, правда, севера ль морозы, Иль ласки частые поэтов записных На девственных щеках мои сгубили розы;
Я, правда, иногда бледна, Румянец не всегда с невинностью живою Играет на лице; с умом я не дружна, И болью головной бываю я больна;
Зато, когда рыдают все со мною, Зато как весело мне плакать от души! Поэта ли создать? Скажу ему: «Пиши!» Стихами в честь мою в журналах все страницы
Наполнены -- меня уважил русский вкус, И в здешнем царстве муз Я титлом почтена царицы. Дерзну ль узнать, кто ж вы?
Увы! Один ты не узнал Елегии печальной, Ужель не отгадал мой голос погребальный?.. Ах, бедненький! нет, ты поэтом не рожден.
Как! вы Елегия! Я, право, изумлен! Поэты вашею прельстились красотою, В наш просвещенный век вам вслед бегут толпою, И вам, сударыня, соперник Водевиль?
Соперник Водевиль? Повеса тот французский, Который остротой в глаза пускает пыль, Быть русским думает, кафтан надевши русский, Поэтам, комикам всем головы кружит
И ныне завладел пустынной русской сценой, От чьих невежеств и обид Рыдают Талия с бедняжкой Мельпоменой! И он соперник мне... парижский этот шут!
Покамест всех прельстил он не своим нарядом; Но блеск его пройдет чрез несколько минут- - И он останется с накладом. О! слава эта ли моя?
Ты знаешь ли его? Я знаю, как себя. Достоинство и честь завистников не чужды; Но Водевилю нет в том ну́жды.
О! сколько раз театр стонал От тех торжественных похвал, Которыми его согласно величали; Признайтесь, сколько раз
Поэтов за него на сцену вызывали! Не для его ль затейливых проказ Артистов целый хор трудится, сочиняет? Как он всегда остро, как мило говорит!
Петь вздумалось -- поет, то мимикой играет, То каламбуром рассмешит, И как всё кстати -- и куплеты, И превращенья, и балеты --
Чего в нем не найдешь! Нет нежных лишних чувств, Зато уж льются епиграммы! Не он ли выбрал всё изящное из драмы? О! Водевиль в наш век есть Гений всех искусств.
Под властию его все сказки, анекдоты, Сюжетов тысячи, лишь стало бы охоты Да времени писать. Как мастер имена и платья он менять!
Что день, то уж другой на сцене! И где ж тягаться с ним слезливой Мельпомене? А вы, сударыня, как часто по сту раз (Скажу я правду, извините!)
Под тем же именем одно и то ж твердите, И если б мог кто для проказ Творенья ваши напоказ Извлечь из областей забвения туманных,
Ну, вышло б томов пять Елегий безымянных! Но наконец скажу я вам, Что ваш соперник я... Как! вы, сударь?.. Простите...
Об вас судила я по слухам... извините. К чему учтивости? Я также слышал сам Об вас, сударыня, что плачете притворно, Что ваши рифмы -- бред бессмысленный и вздорный.
И -- что греха таить? -- я слышал много раз, Что будто на лице, сударыня, у вас Блистает накладной румянец... Забылись вы, сударь... Я слышала сама,
Что вы для легкого французского ума Приманчивы, а здесь на сцене -- самозванец; Что вы и дышите парижской остротой, И весь ваш ум, признайтесь, выписной.
Слыхала я, сударь, как вас переряжают Плохие комики, с каким трудом ломают Нерусский ваш язык, и что едва ль кому Труд долгий удался; что будто потому
Над вами более смеются, Что ваши остроты́ у нас не удаются. К пустым стишкам слух русский не привык; Не ваше ль обличал, признайтесь, самозванство
То исковерканный язык, То ваше странное убранство? Бывало всё бы так, да нет, чужой парик, А уж бессмыслицы, что слово -- то...
Пустое! Ну вам ли упрекать в бессмыслице меня! В журналах вы, уж верно, вдвое О ней заботились, чем я.
Но если вы пошли на ссоры, То верьте -- с завтрашнего дня На сцену выведу все ваши бредни, вздоры -- И вам достанется!..
Я тотчас соберу Совет моих друзей-поэтов, Повею ветерком знакомых им приветов И вас в Елегии заране уморю.
Смерть под моей рукой -- и в области Плутона Я важную играю роль. У женщин на вранье, к несчастью, нет закона! Захочет -- уморит.
А головная боль? А ваше в слабостях невинное признанье? Какое скажете на это оправданье? Все выведу грехи! -- на сцене всё видней.
Вольно же ссориться... Но я не начинала. Вы, сударь, смелостью своей Меня встревожили -- и я сердиться стала,
Но, право, в первой раз... Я так добра, тиха... Уж этот мне остряк! Ни одного греха Не скрылось от него -- ах! как бы помириться! А! струсили -- вот то-то горячиться!
Но я не мстителен. Оставим лучше спор; Я вам представлю договор, А вы извольте согласиться. Извольте говорить.
Где скрыться от молвы? Кто эту дерзкую в болтаньи остановит? И сколько ни кричи, всё Критика злословит. Увы!
Всё правда! Как же быть? Хотите ль, воружимся Противу Логики, задавим здравый вкус, Зажмем рот Критике, с Грамматикой сразимся --
И будет крепок наш союз. Да что? -- моя пустая шутка Сильнее во сто раз холодного рассудка, А ваша нежная слеза
Так ослепит глупцам глаза, Что над Елегией они про вкус забудут. Под вашим ведомством да будут Все роды разные стихов!
Морите, плачьте и рыдайте, Вздыхайте, пойте и стенайте, Стихами нежными журналы наводняйте, -- Пусть мыслей нет, да больше звучных слов;
Хвалить меня не забывайте; Да чур мне не мешать! Из всех моих жрецов Я общества составлю, Сдружу их с вашими -- и всех
Друг друга их хвалить заставлю. Но чтобы полон был успех, Мы сыщем и Батте, он сочинит систему, Изгонит из нее трагедию, поему,
Искусной новизной в глаза он бросит пыль, С системой новой согласятся, И в здешнем царстве муз, поверьте, воцарятся Елегия и Водевиль.
Прекрасно! По рукам. Смешите, как хотите, А вы, Грамматика и Логика, простите, Простите, ум и здравый вкус, Вам память вечная у муз:
Вы перед нами замолчите. Вот и надгробная; но мне уже пора: Один питомец мой вчера Всё посылал ко мне моленья:
Бедняжка просит вдохновенья Воспеть собачки смерть -- скончалась эта тварь, Уж немила ему денница!.. Итак -- прости, мой закулисный царь!
До завтрашнего дня, журнальная царица. И мне пора: я сам Спешу на сцену -- нынче там Уснули зрители в гостях у Мельпомены,
Пора их разбудить -- долой ее со сцены!
Cookies on Poetry Cove