Мороз крепчал, и надо мной
Уже был поздней ночи час;
Не торопясь я шел домой.
Как медный вычищенный таз.
На синем бархатном ковре
Луна блестела... / В серебре
Чудесно-матовом кругом
Деревья спали мертвым сном...
Люблю некупленный эффект!
Но вот я вышел на проспект:
Нет в окнах каменных громад
Ни даже огонька лампад,
И тихо так, что лишь шагов --
Моих шагов -- мне слышен звук...
Иду задумавшись, и вдруг --
Живая речь... Но хриплых слов
Не мог я сразу разобрать...
Гляжу туда-сюда, но нет:
Довольно ярок лунный свет,
А никого тут не видать!..
Но чей-то голос всё хрипит.
Взглянул наверх -- а там балкон;
Из чугуна и камня он,
И руки двух кариатид,
В тени подъятые, дрожат...
Я -- ближе... Не античный вид
У этих двух кариатид!
И, боже мой, какой наряд!
Сермяги клочья на плечах...
Одна с бородкой жидковатой...
И сердце сжал какой-то страх;
Испугом наконец объятый,
Невольно испустил я крик:
Да это баба и мужик!!!
И слышу: «Вид-то не мудреный!
Неужто прежде не видал,
Кто спокон веку подпирал
Все ваши барские балконы?
Но... Слушай! С голодухи мы
Ослабли, значит, барин милый...
Она грозней любой чумы,
А как совсем ослабнут силы --
Нам не сдержать балкон такой!
На что уж нам привычны муки.
Но если жить всё лебедой --
Так затрещат, голубчик мой,
И эти каменные руки...»