Светлым, правдивым художника взором окинь, афинянка,
Статую эту... Я знаю, что ты согласишься со мною:
Скажешь, что прав он, художник, созданьем своим недовольный...
Правда ль, богиню мою, как вакханку, одел я безвкусно,
Даже ее безобразно одел я? Гармонию линий
Чудного тела богини расстроили эти покровы?
Правда ль, неловко на сгиб ее легкого стана упали
Этих тяжелых одежд переломы, и в складках волнистых
Скрыта от взоров прекрасная выпуклость бедер и лядвей?..
Кажется, будто собою насильно стеснили застежки
Вольное груди ее очертанье и будто сдержали
Пылкий, широкий размет чародейных движений богини...
Грубые складки сокрыли досадно-ревнивою тенью
Лучшие перлы красы и высокого полные смысла...
Сбрось же, красавица, сбрось, умоляю, одежды и пояс!
Прелестям тела они безобразие, а не прикраса...
Что ты стыдишься напрасно!.. Оставь предрассудки и мненья
Суетно-глупой толпы пред лицом человека-поэта!..
Что ты ему созерцать позволяешь лишь только отдельно
Части прекрасного тела... Зачем бы тебе не явиться
Творческим взорам его в наготе нестыдливой и чистой!..
Только порок лишь стыдится, скрываясь от ясного света...
Иль тебе больно, что драхмой наемщицы бедной
Я заплатил за бесценность, твою красоту покупая?..
В жизни нам должно разумно мирить всё земное с небесным,
Должно равно уважать нам потребы Олимпа и дола...
Разоблачись предо мною, и примешь ты плату бессмертья,
Плату из всех дорогую... О, как ты чиста непорочно!
Разоблачись! и я срежу со статуи этой одежды:
Первую мысль изменив -- изваять красоту Афродиты,
Я изваяю, тебя созерцая, нагую Диану --
Девственность в блеске своей чистоты нестыдливой.