Наденька | «Я помню Наденьку Орлову...»

Я помню Наденьку Орлову Совсем ребенком. Налегке, В полусапожках и платке, Она, смеясь, гнала корову.

Уж на вечернюю дуброву Ложился сумрак. На реке Синел туман, и в челноке Рыбак спешил к ночному лову

С вязанкой удочек в руке. В глухом уездном городке Ее отец, седой урядник, Вдовец из отставных солдат,

Имел свой дом и палисадник. Еще у Наденьки был брат, Телеграфист, уездный фат, Велосипеда бойкий всадник.

То было двадцать лет назад. Подростком Наденька Орлова С кухаркой старою вдвоем Вела хозяйство. День за днем

Струился чинно и сурово. Дышал уютом тихий дом. Щегленок в клетке под окном, Диван, два кресла, стол дубовый

И медный самовар на нем С блестящей утварью столовой. По воскресеньям иногда Сходились гости к самовару

И пели хором. Брат тогда, Звеня, настраивал гитару, И было весело всегда. Письмо уряднику прислала

Сестра. В Москве она жила И экономкою была У пожилого генерала. Она племянницу звала

И вывесть в люди обещала. Так Наденька москвичкой стала И золотые купола С веселым страхом увидала.

Семь лет промчались, как стрела. Жизнь беззаботная текла, Как будто смертный час отсрочен. Старик Орлов был озабочен

И грустен. Под Мукденом пал Любимец сын. Старик узнал, Что мир ненужен и непрочен. Он призадумываться стал,

Слег, расхворался и не встал. И тихий домик заколочен. Над пестрой, древнею Москвой Садилось солнце. Вдоль бульваров,

Шумя, катился ток живой. Десятки тысяч самоваров Кипели в тысячах домов, Гудели окна кабаков,

Пылили легкие пролетки. В зоологическом саду Рычали львы из-за решетки, Плескались весла на пруду,

И Наденька, привстав на лодке, На замерцавшую звезду Глядела робко и стыдливо. Ее спокойный кавалер

На весла налегал лениво, С небрежной строгостью манер. Никто бы не узнал теперь Былой урядниковой дочки,

Мещанки в ситцевом платочке, Что бегала по слободе, Звала телят и кур кормила, В красавице изящно-милой,

Летящей взорами к звезде. Кто ж кавалер ее? Везде Известен Иоанн Аскетов, Знаток стиха, король поэтов,

Замоскворецкий де-Гурмон. На самом деле звался он Иван Егорыч Отшвыренков И с малолетства был силен

В стихосложеньи. Солдатенков Покойный мальчика крестил, Учиться в школу поместил И издал том его сонетов.

Таков был Иоанн Аскетов. Писатель Наденьку встречал В полусемейном, тесном круге У гимназической подруги.

Сперва ее не замечал, Потом заметил и влюбился. Стемнело. Вечер закатился, Огни погасли над прудом.

По Пресне Надя шла с поэтом. Куда ж они? В семейный дом, Промчаться в танце молодом, Блеснуть перед московским светом

Или в театральное фойэ? Кто, сидя в лифте на скамье, Многоэтажный дом огромный В корзине пролетал подъемной,

Тот видел надпись: «Рекамье». Здесь, перед дверью ярко-новой, Аскетов с Наденькой Орловой Из лифта вышли. Дверь ключом

Американским отворили; В передней тихо, как в могиле. Вздохнула Наденька. О чем? Фонарь японский в кабинете,

Душистый кофей с калачом, Коньяк, ликеры. В полусвете Дышала папироской там Не Рекамье, -- не бойтесь, дети, --

А просто Теркина madamе, Одна из моложавых дам В румянах, буклях и корсете. Аскетов с Теркиной дружил.

Покойный муж ее служил И сочинил два-три романа. Он громкой славы не нажил И не сумел набить кармана.

Но Теркиной сдаваться рано: Она открыла «институт Для исправленья переносиц» И скромно поселилась тут

Под кличкой «Рекамье фон-Косиц». Так до сих пор ее зовут. Любить неловко без косметик В наш век. Давно известно нам,

Что дьявол первый был эстетик. Об этом знал еще Адам. Аскетов с Надей ночевали У Рекамье. Поутру встали

И пили чай не торопясь. Все трое весело болтали, Шутила Наденька, смеясь. На улицах стояла грязь,

Бульвары под дождем блистали, И статуя на пьедестале Покорно мокла, наклонясь. К себе вернувшись, не застала

Домашних Наденька. Прошла В чуланчик, где она жила Бок о бок с теткой, постояла, Потом в столе у генерала

Револьвер новенький нашла, К виску холодный ствол прижала -- Короткий треск -- и умерла. Мы все на отпеваньи были

И на серебряный покров Сложили несколько венков. В слезах, под черным покрывалом Стояла тетка с генералом,

Семь гимназических подруг Образовали полукруг. За ними встал король поэтов, Известный Иоанн Аскетов,

В красе сложенных гордо рук. (Креститься он считал излишним И ниже сана своего.) Неподалеку от него,

Румяная, подобно вишням, Кусала губки Рекамье, Теснилась к Надиной семье, Платочек розовый терзала

И чуть на гроб не залезала. При ней вертелся репортер. Я слушал погребальный хор, Я видел Наденьку Орлову:

В полусапожках и платке, Она, смеясь, гнала корову В глухом уездном городке.