Морозная московская зима, Лазурный месяц, синие бульвары, От ярких звезд еще чернее тьма. Безмолвные белеют тротуары.
Хрустя, спешу с Никитской на Арбат И слушаю ночных часов удары. Мне весело. Я молодости рад, Влюблен и смел. На мне шинель с бобрами,
И серый капюшон ее крылат. Бульвар блестит. Над белыми домами Туманные расходятся круги, А я иду и слышу за шагами
Моими чьи-то легкие шаги. Остановлюсь: лишь месяц над Москвою Да синеватый свет его дуги. Едва пойду: и тот идет со мною,
Но справа или слева -- ни понять, Ни разглядеть за дымкой голубою. Вот понемногу стал я различать: Он в шубе, сгорбленный, в карманах руки.
То явится, то пропадет опять. То, будто слушая ночные звуки, Развеет из-под шапки прядь волос, То, сморщившись, зевнет, как бы от скуки.
И в воротник упрячет острый нос. Опять исчез... Вдруг хлопнули ворота, И на дворе пролаял сонный пес. Кто там, в окне, склоненный у киота,
Чей это шкап, чернильница, перо, Чья на столе начатая работа? Узоров снежных блеск и серебро, Угасший месяц, белые бульвары,
Алмазное Медведицы бедро. Пустынные белеют тротуары. Я на скамье, закутавшись, сижу И слушаю к заутрене удары.
Во сне иль наяву? Иду, гляжу. Скребки лопат, горячий запах булок, Воркуют голуби. И выхожу В задумчивый старинный переулок.
Вот церковка. На паперти слепой, Спокойный благовест и чист, и гулок. Две-три старушки молятся со мной, А перед нами, в синеве белесой
Опять встает и смотрит, как живой, Длинноволосый профиль длинноносый. То просияет в огоньках лампад, То вспыхнет у оконного откоса.
И не понять, вперед или назад Всё тянется и манит за собою Мерцающий, полузакрытый взгляд. Яснеет храм рассветной полумглою.
Но возгласил священник в алтаре, И вновь я просыпаюсь над скамьею, Весь в утреннем морозном серебре, Во сне иль наяву? И вдруг печальный
Церковный хор заплакал на дворе. Вдоль по бульвару поезд погребальный Задвигался, народу без конца, А мне из гроба светится прощальный
Далекий взгляд знакомого лица. О, как черты измученные тонки Под тяжестью лаврового венца! Во сне иль наяву? Звенели конки;
Сияло солнце в небе голубом, И удалялся поезд по Волхонке. В ту ночь во мне свершился перелом И, навсегда разгаданный отныне,
Непогрешимый смысл открылся в нем. В пределах нашей жизненной пустыни Играют множеством мгновенных душ Одни и те же бесы встарь и ныне.
Француз и турок, женщина и муж Испытывают родственные муки, В чаду веков тоску встречая тут. Так предка грусть живет в далеком внуке,
Скорбь старика в младенческих мечтах, Над смертными телами, в смертной скуке Всплывают на истрепанных крылах Всё те же примелькавшееся маски,
Давным-давно истлевшие в гробах. Под ними бес нашептывает сказки, Бесцельно заставляя оживать Отпетые и выцветшие краски.
Он воплотить стремится их опять: И только Бог единый знает, много ль Обречено нас те же сны встречать, Которыми когда-то грезил Гоголь.
Cookies on Poetry Cove