Мне минуло в ту зиму двадцать лет. Я в Петербургском университете Учился, развлекался, ездил в свет, По вечерам любил бывать в балете,
Езжал кататься в собственной карете, Жалел, что мой мундир без эполет, И можно про меня сказать, пожалуй, Что был я и пустой, и добрый малый.
Раз ввечеру я выехал на бал. Остановясь перед огромным домом, Я ни огней, ни плошек не видал. Кареты не подкатывали с громом
К его крыльцу. Тут, встретясь со знакомым, Я от того с досадою узнал: Бал отменен, хозяйка заболела. Придется вечер провести без дела.
В театр? Давно одиннадцатый час: Пожалуй, слишком поздно для балета. К Дюссо? Но не манили в этот раз Ни устрицы с шампанским, ни котлета.
Вдруг голос: «Здравствуйте, как славно это, Поедем вместе,угощу я вас.». То был студент, сосед мой по балетам, Сухой и смуглый, прозванный Макбетом.
Поехали. Дорогой он острил, Рассказывал об Эльслер, о Шекспире. Вот кучер лошадей остановил. Гостиная в чиновничьей квартире.
Чай, трубки, фраки; кое-кто в мундире. Речь юноша какой-то говорил, Привстав перед угрюмой молодежью, И звонкий голос прерывался дрожью.
Я помню, как польстило мне тогда Присутствие на тайной этой сходке. Увлечь меня не стоило труда. Я стал читать Фурье, пить много водки,
Мне полюбились карты и красотки И всё же в свет я ездил иногда, Чтобы блеснуть вольнолюбивой фразой Перед Мари, княжной голубоглазой.
Но чаще проводил я вечера С моим Макбетом. Раз меня куда-то Умчал он поздно ночью. До утра Играли с ним два польские магната,
Два гордых пана, два родные брата. За картой карта билась. Их сестра Со мною рядом на окне сидела И кошечкой лукавою глядела.
Не помню, как коснулся я ноги Красавицы. Горячее пожатье, Безмолвный вздох. Ни братьев, ни слуги Я не стеснялся. Что за важность братья,
Когда, скользя, благоухает платье, В глазах бегут туманные круги И замирает жаркое дыханье. На завтра мне назначено свиданье.
Поутру стук. Является Макбет И говорит: «Увы, попалась панна. Тебе шлют братья вызов. Спору нет, Что смерть твоя для дела не желанна,
Но хоть ты вел себя смешно и странно И выхода тебе другого нет, Ты можешь дело повести иначе И даже стать героем, при удаче».
План избавленья быстро понял я: Убить Царя, и всё само решится. Я буду знаменит, во все края Промчится весть, народ освободится,
Моя продерзость панами простится, И будет Ванда навсегда моя. Со всей Европы лавры мне награда, Лишь до ночи откладывать не надо.
Я согласился, как во сне. «Смотри Не промахнись, а мы начнем восстанье». Иду. Вот Летний сад в лучах зари, И грезится мне, будто на свиданье
Явился я. Кому ж мое признанье, Тебе ли, Ванда, иль тебе, Мари? Стою, волнуюсь, напрягаю взоры. Нет никого. Вдруг ясно слышу: шпоры.
Тень исполина по аллее шла Спокойным шагом, мерно-величавым. На нем шинель солдатская была И каска медная с орлом двуглавым.
Красивый ус вился кольцом кудрявым, Огромный взор сиял, как у орла. Царь видел всё. Минута колебанья, И я на снег свалился без сознанья.
Очнулся я. Румяный запад гас, За мной чуть слышно удалялись шпоры. Куранты проиграли. Поздний час. Чу, барабан! Вечерние дозоры
Запел рожок. Дворцы, мосты, заборы Я будто вдруг увидел в первый раз И в первый раз узнал и понял ясно, Что жизнь проста, блаженна и прекрасна.
Домой придя, я крепко спал без снов. А утром весть: Макбет и Ванда взяты Под стражу петропавловских замков. Политики и шулера-магнаты
Захвачены. Одни сданы в солдаты, Другим в Сибири крепкий дом готов, И в дальний путь, заливисты и бойки, Помчали их фельдъегерские тройки.
А я весной женился на Мари И поспешил в отцовское именье Хозяйничать. Мы ехали дня три Цветущей степью. Жаворонков пенье,
Крик дергачей, кузнечиков скрипенье. Я говорил жене моей: «Смотри, -- Я счастлив, жив, с тобой навеки связан И этой милостью Царю обязан.
Он видел, как я шел его убить, Но мой удар отвел орлиным взглядом И юношу-безумца погубить Не захотел. Мне жизнь грозила адом,
Зато теперь раскрылась райским садом. И этот рай, и счастие любить, И мир весны, и в небе хор воздушный Дарует нам монарх великодушный».
Cookies on Poetry Cove