Кровь | «Штаб-ротмистр Николай Тугарин...»

Штаб-ротмистр Николай Тугарин Безвыездно в деревне жил. Не суетился, не служил, Суровый, смуглый, как татарин,

Он только псарней дорожил И слыл борзятником. Когда-то, Еще гусаром, в старину, Похитил юную княжну,

Невесту собственного брата, И превратил ее в жену. С тех пор десятую весну Они в усадьбе неразлучно

Живут вдвоем. Ему не скучно Травить лисиц и рысаков, Она привыкла к тихой доле: Мечтать, прогуливаться в поле,

Зимою слушать вой волков, Тревожить вальсом фортепианы И при свечах читать романы. Должно быть, он ее любил

За ясный взор и голос хрупкий. Она казалася голубкой, Он черным вороном. Но был Их брак случайный неудачен:

Супругам не дал Бог детей. Не оттого ль порою с ней Бывал Тугарин сух и мрачен? Закоренелый нелюдим

Держался неизменных правил: Не выходить к гостям своим И самому не ездить к ним. Лишь младший брат, Тугарин Павел,

Общительный, езжавший в свет И обучавшийся в Берлине, Был другом братцу и кузине. Изящен, строен, как поэт,

Всегда изысканно одет, Причесан, как артист, небрежно, Он распевал романсы нежно, Пейзажи бойко рисовал

И даже повести писал. Блюдя обычай ежедневный, Однажды с Анною Сергевной В гостиной он в пикет играл.

Камин осенний догорал, В столовой ужин накрывали. Хозяин с поля обещал Вернуться. В доме ожидали

Его приезда каждый миг. Подковы шлепают. Движенье. Двор зашумел. Еще мгновенье. Тревожный говор, чей-то крик.

Как смеют хлопать так дверями! Вот, за тяжелыми шагами Псарей и завываньем псов Нестройный ропот голосов

Ворвался в дом.-- Несчастье... барин... Охотясь в этот самый день, Был сброшен лошадью Тугарин И голову разбил о пень.

Весть роковую услыхала Анна Сергевна, но она Не пошатнулась, не упала, А только сделалась бледна.

Лишь к вечеру ей дурно стало, И дворня тотчас зашептала, Что барыня родить должна. В переполохе верный Павел

Свою кузину не оставил И, с честью брата схоронив, К ней каждый день езжал обедать. То надо старосту проведать,

То поспешить с запашкой нив, То дачу посмотреть лесную, То просто навестить больную. Так в хлопотах зима текла,

И вот, когда пора пришла В берлоге выспаться медведю, Под постные колокола Анна Сергевна родила

В тяжелых муках сына Федю. Весь пост она была плоха. Боялись: долго ль до греха? Не знал покою бедный Павел

И сам кормилицу приставил К новорожденному. Она Звалася мамка Палагея -- Дочь престарелого лакея

И камердинера жена. Бела, красива и сильна. Весь день она дитя качала, К румяной груди приложив,

Наутро ласками встречала И только вечером кончала Тот усыпительный мотив, Что слышен в избах и доселе.

Тянулось время. Дни летели. Ребенок быстро подрастал. Француз его лелеять стал И «Федру» разбирать заставил.

Уроки русского давал Племяннику сам дядя Павел, Карамзина ему читал, Склады и цифры толковал

И прописи в тетради правил. Нет спору: Федя был не глуп. Ученье он легко усвоил, Языки знал, задачи строил,

И не капризен, и не груб. Но дядю Павла беспокоил Его пустой, бесцельный взгляд. На всё смотрел он исподлобья.

Какие дети так глядят? В нем нет чего-то, нет подобья Того, что не могли назвать Ни дядя, ни француз, ни мать.

Все трое этим тяготились. Все трое на одном сходились, Что в мальчике чего-то нет. И так двенадцать долгих лет

Они над Федей тщетно бились. Бывало, выйдет он на двор И, позабыв, что он Тугарин, Помещик будущий и барин,

Затеет с кучерами спор. То ходит крадучись, как вор, То, будто кипятком ошпарен, Поскачет, влезет на забор.

Француз кричит: «A quel malheur!» Не спорил Федя. За французом Он шел послушно на урок, Скосив глаза и губы вбок

И выпятив живот арбузам. «Poete, artiste, ah, ventriloque!» Твердил француз, смеясь сердито. -- Cousin, я, право... я убита;

В кого таким он выйти мог? -- Ма chere Annette, даю вам слово, Клянусь: с летами всё пройдет. Parole d'honneur. Мы через год

Увидим мальчика иного. Манеры эти навсегда Исчезнут в школе петербургской, Что учреждает Ольденбургский.

Свезу я Феденьку туда И все дела устрою лично. -- Merci cousin, но, право, я... -- Нет, нет, ведь мы одна семья.

Во всем помогут нам отлично Мои старинные друзья. И вот он с Федей и французом В суровом городе Петра.

Воскреснуть вновь пришла пора Забытым связям и союзам Годов минувших. То с утра Скитался дядя по столице:

К министру Дашкову, к сестрице, С визитом к графу Баккара, На бал к великосветской львице, То у себя гостей встречал:

Являлся Вигель с табакеркой, И Глинка за вином кричал, И Лермонтов в углу скучал, Красуясь пурпурной венгеркой.

А Федя правоведом стал. Нельзя сказать, чтоб не любили Федюшу в классе, но шестъ лет Его ничуть не изменили.

Он был исправный правовед, Всегда прилежен и послушен, Но как-то странно равнодушен И ко всему на свете сух.

Казалось, юной жизни дух Покинул плоть его с рожденья. По праздникам и воскресеньям У важной тетки он бывал,

Съедал обед, пил чай с вареньем И незаметно исчезал. Когда товарищи кутили, И он шампанское глотал,

Но молча шарики катал, Покуда тосты говорили. Кривился рот, глаза косили. Когда к ним в школу приезжал

Высокий гость в плаще и каске, Он не метался, не дрожал, И вслед торжественной коляске С победным криком не бежал.

Его театр Александринский Не чаровал своей игрой, Был чужд ему Фингал-герой, Не восхищал его Марлинский,

Не радовал гвардейский строй. Весной, приехавши на лето К себе в деревню, он скучал И равнодушно отвечал

Объятьям и словам привета. Не отводила мать лорнета, И дядя головой качал. -- Cher Paul, мне, право, странно это:

В кого он выйти мог такой? -- Ма chere cousin, я сам не знаю. Вам больно? Да, я понимаю, Но наступает век иной.

Что делать: чужд Федюша музам. Tiens! Слышал я, что в школе вдруг Его прозвали Косопузом: Как остроумен высший круг!

И точно, к Феде, ненароком, Зa то, что выступал он боком И был в мундирчике кургуз, Пристала кличка: Косопуз.

Парадный бал с большим обедом Граф Баккара в тот год давал Кончавшим школу правоведам. Уж хрусталем буфет сверкал

И ждали музыканты знака. На фоне мрамора и лака, Радушно перед входом став, Сиял тремя звездами граф,

И рдела лента из-под фрака. Пощипывая нежный ус, Явился Феденька последний, Вдруг неожиданно в передней

Лакеев охватил конфуз, И подмигнул швейцар игриво: Служанку по спине шутливо С размаху шлепнул Косопуз

И сам же, скорчась (стыдно стало), Присел за вешалкой. -- Дурак, -- Рыдая, девушка сказала. Но обошлося без скандала,

Лишь Федя красен был как рак. Тянулось время. Дни летели. Экзамены Федюша сдал. Внезапно почтальон примчал

Ему письмо. -- Maman в постели, -- Печальный дядя извещал Племянника. На самом деле Maman была уж на столе.

Вот Федя дома. Опустели Родные стены. Мать в земле, У дяди кудри поседели, А дни все мчались к тайной цели

И незаметно жизни сор Сметало время. / -- Theodore, Ты видел мамку Палагею? Уж пятый день лежит она

На кухне при смерти, больна. Твердит, что помереть не смею, Пока глазком не погляжу На барчука. Я прикажу

Ей отнести хоть чаю, что ли, А ты, мой друг, сходи туда. На кухне тишь. Не без труда Старуха, охая от боли,

Приподнялась. -- Лежи, лежи. Ну, что такое? -- Ох, мой милый: Врать не хочу перед могилой. Сказать, аль нет? -- Ну, ну, скажи.

-- Дай, Господи, собраться с силой. Федюшенька, не барин ты: Ты мой сынок, ты мой рожоный. -- Как? -- Ты барчонок подмененный.

Кому узнать? Одни кресты Да кости. Сделала я дело, Скончалось барское дитя. Я, вишь... / Старуха захрипела,

Молчит. Конец. Синеет тело. И Федя вышел вон, свистя. В пустой столовой дядя Павел Дымя сигарой, кофе ждал,

Но Федя завтракать не стал И дядю одного оставил. Куда ж теперь он путь направил? Зачем так быстро побежал

Прямой дорогою к базару? По воскресеньям, в самый жар, За рощею шумел базар. Был летний день. Цветы от жару

Клонились, будто под удар. Пел колокол. Звенели пчелы. С утра на площади веселой Галдят мальчишки, мужики.

На бабах яркие платки. Шипит пирог, дымится сальник, Орехи, семечки, стручки. Бренчат гроши и пятачки.

А вот и стойка. Целовальник Стаканчик водки нацедил, И Федя, крякнув, жадно пил. Потом, в лад бубну и гармошкам,

Плясал и гикал под окошком, И приседал, и семенил. Крича, не слушая издевок, Щипал и звонко чмокал девок.

Свистал, засунув пальцы в рот. -- Откуда едакий урод? -- Да барин, слышь. -- Какой шут барин? -- Да бают, будто сам Тугарин:

Чего народ не наплетет. Базар разъехался. Темнело. На небе жирная луна В кровавом блеске цепенела.

Шатаясь, красный от вина, Брел Федя к дому по аллее. Взобравшись тихо на балкон, Пустынным коридором он

Прошел к портретной галерее. Ключа за дверью замер звон. Недолго там он оставался: По дому гулкий стук промчался;

Мгновенно выломан карниз, И дядя, со свечой, в бешмете, Увидя Федю на паркете, Бессильно рухнулся: -- Mon fils!

Смотрели слуги мрачно вниз. В неверном, зыбком полусвете Огонь свечи, мерцая, рдел. Ряд гордых лиц со стен глядел.

Камзолы, ленты, букли, шали То, оживая, отступали, То снова прятались в углу. В крови, на матовом полу

Валялся Федя с пистолетом. Лицо дышало мирным светом, Как будто сбросив тяжкий груз. Так умер Федя Косопуз.