Славу Суворова дай мне воспеть, величавая муза, Клио могучая, ты, что следила с вершины Олимпа Гнев Ахиллеса и Гектора гибель у стен илионских, Ты хитроумца Улисса лавровым венком осенила
И скитальца Энея, создателя Вечного Рима. Ныне Суворову ты простираешь победную руку, Дева-богиня прекрасная, мерно поющая Клио. Честных родителей сын, новгородец исконный Суворов
Свет увидал по кончине Петра на четвертое лето. Знаменья были рожденью его: комета сияла, Огненно-пышным хвостом заметая лазурные звезды. В полночь на небе мечи золотые, скрестясь, заиграли
И возвестили рожденному бранную славу героя. Отрок, резвясь, возрастал; далась ему грамота; скоро Хитрость постиг он письма, научился и книжному чтенью, Но усердней всего возлюбил церковную мудрость.
Так в деревенской усадьбе, под мирной родительской кровлей Юное тело и дух укреплял благородный Суворов. Долг дворянина -- мечом охранять Царя и Россию. Долгу послушен, Суворов вступает на службу солдатом
В славный Семеновский полк; тяжела военная доля. Надо солдату владеть ружьем, тесаком, пистолетом, Чистить мундир, белить ремни, укладывать ранец, Поздно ложиться и рано вставать под стук барабана.
Время неслышно бежит, уж пятнадцатый год на исходе, Сверстники службы Суворова все в офицерских доспехах, Он же по-прежнему держит капральскую трость перед взводом. Вдруг запылала Европа пожаром войны Семилетней.
Прусские рати бегут, уже армия наша в Берлине. Грабят дворец казаки, расхищают сокровища, села Пеплом дымятся, дрожат города, вырастают могилы, Тлеют развалины, голод грозится костлявой рукою.
Грустно равнины холодные ранней весною темнели, Где наливался ячмень и кустился цветущий картофель, Где земледелец прилежный усердно склонялся над плугом, Там на взрытой земле валяются конские трупы,
Пушки, колеса разбитые, седла, обломки лафетов, Вороны вьются, шумя, и кричат, раздирая добычу. Бранными нивами мчался в почтовой тележке Суворов. Юный герой скакал в Петербург с вестями о мире,
С первым крестом на отважной груди и с первою раной. Польшу давно волновали раздоры; бывалая слава Яна Собесского меркла; нахмурились новые беды, И угасала без власти свобода, как светоч без масла.
Сейм точно улей гудит; на скамьях горделивые паны Ссорятся, спорят и громко кричат, друг друга не слыша. Польшу погубит Россия! Пора нам восстать за отчизну! Старый магнат в кунтуше, опоясанном дедовской саблей,
Спорил с напудренным юношей в алом французском кафтане, И на площадь из окон летел его крик: не позволю! Но прозвучало над сеймом, как колокол, веское слово: Русский посол князь Репнин величаво стоял на пороге,
И перед волей Царицы смирились избранники сейма. Юноши знатные к бою рвались, подымая восстанье, Звали на суд короля, объявляли народную волю. Но засверкал русский меч над поникшею польскою саблей.
Быстрый Суворова натиск решил и докончил победу. Польша, как лебедь подбитая, билась, раскинувши крылья. Гордо Яик, колыхаясь, несет светло-синие воды. Всем изобильна река: лугами, и дичью, и рыбой,
Горы нависли вдали, разостлалось степное приволье. Там башкирец стада стережет, и киргиз косоглазый Беркутом травит лисиц, и калмык в кибитке кочует. Беглые там казаки в хуторах по верховьям гнездятся.
Буйный мятеж их взмутил благодатные воды Яика, И на Москву непокорных повел Пугачев самозванец. Чернь ненавистная, подлая чернь, порождение праха! Бибиков, опытный вождь, с Михельсоном, наездником смелым,
Быстро рассеяли скопища; непобедимый Суворов Вмиг примчал самозванца в Москву, и там всенародно Принял казнь Емельян Пугачев, разбойник свирепый. Тело сожгли палачи и по ветру развеяли пепел.
Так рассыпаются прахом дерзания черни безумной! Штурм Измаила свершился в морозное ясное утро. Снег хрустел; в полутьме осторожно сближались отряды. Вот ракета блеснула, войска устремились на приступ.
Не было подвига доблестней, нет и победы чудесней. Лезли солдаты на вал, упираясь штыками, друг друга Криком бодря; на стенах, завывая, кривлялись дервиши, Лили смолу, кипяток и горящие рушили бревна.
Тщетно; затмилась луна Магомета, один только турок Спасся, чтоб весть принести султану о русской победе. Сто восемнадцатый год над могилой Суворова розы, Выросши, падали, вновь распускались и падали снова,
Сто восемнадцатый год соловьи, прилетев, улетали, И обновлялись деревья, и льдины Нева уносила. Дети скончались его, и внуки, и внуков потомки. Нет никого на земле, кто бы помнил Суворова; кости
Воинов чудных давно по безвестным укрылись могилам. Всё истлело, всё прах, но едва вдохновенная лира Песню, гремя, заведет, оживают забытые тени. Будто сейчас на коне перед войском промчался Суворов
И последнего натиска ждут Измаила твердыни. В мире одна суета, от трудов человеку нет пользы. Род пройдет и придет, а земля пребывает вовеки. Солнце, с востока поднявшись, торопится снова к востоку,
Ветер кружит и на те же круги возвращается снова. Всё, что было, и будет, и есть, ничего нет под солнцем Нового; в мире одна суета и томление духа. Лишь перед Божьим престолом покой уготован для смертных.
Cookies on Poetry Cove