Домовой | «Взывает нас голос царя на войну...»

Взывает нас голос царя на войну Отстаивать грудию землю родную! Надену доспехи, покину жену -- Кому ж поручу я жену молодую?

Еще ты верна, Подруга-надежа! Но слишком пригожа И слишком страстна,--

Кто ж будет хранителем брачного ложа? Старуха ли няня? надежда плоха -- Глупец, кто вверяется этой надежде. Когда уже минуло время греха,

Ум женщины туп, и не то, что был прежде! А юность остра, Затейна, лукава, Увертлива, -- право,

Безбожно хитра -- Обман да измена для ней лишь забава! Кому ж поручу я за нею надзор? Дворецкому разве: он верен и честен,

Догадлив и бдителен, строг и хитер, И нрав неподкупный его мне известен! Ее сторожить Он ревность приложит;

А ночью не может При барыне быть -- А ночь-то меня всего пуще тревожит! И так-то, признаться, никто из людей

Жены молодой сторожить не сумеет, Как юная кровь разыграется в ней, Как ум расторопный лукавство затеет. А кроме людей

Есть добрые духи, Умнее старухи, Дворецких хитрей -- На них-то, кажись, не бывает прорухи!

Я верю: в жилище моем домовой, С домашним житьем и порядком он дружен; Он, верно, хитрее жены молодой, -- Вот сторож, какой для жены-то мне нужен!

Итак, домовой, Незлобный, негневный, Мой друг задушевный, Кормилец ты мой!

Будь барынин дядька, всенощный, вседневный! Любовников грозно от ней отгоняй; Держи непокорную в крепкой неволе И голосом совести ей попеняй;

А буде послушна, держи ее в холе. Являйся ко мне Порой с утешеньем, С твоим донесеньем,

В полуночном сне -- Доволен ли буду ее поведеньем. «Прости же, голубушка!» Плачет жена, И мужа объемлет, и стонет, и вопит:

В ней искренность горького горя видна. Растроганный ратник отъезд свой торопит, Узнав по всему, Что мил он ей точно,

Что быть и заочно Любимым ему, Что счастье семейное, кажется, прочно! Но в дальнем походе, на ратном коне,

На ложе ночлега и в битве кровавой -- Повсюду при мысли о милой жене Его подозреньем смущает лукавый. Победа сама

Ему не потеха: Ему ли до смеха? Он сходит с ума! Да, ревность веселью большая помеха!

Нет из дому вести, нейдет домовой: В народе шататься старик, знать, не любит; Не ведает он, домосед холостой, Как ревность супружняя мучит и губит!

В яву и во сне, Печально, сурово, Он ждет домового В чужой стороне...

«Явись же, старинушка! молви хоть слово!» И друга дождался!.. Полночной порой Является сонному некто мохнатый -- Медведь не медведь, а и черт не простой,

Но леший косматый, старик волосатый... На цыпочках он, Запачканный, гадкий, Ступает украдкой;

Отвесил поклон С еврейской ужимкой, с злодейской ухваткой, «Что скажешь, мой милый! давно тебя жду; А женки моей каково поведенье?»

-- «Ну, барин, -- в ответ он, -- себе на беду Я горькое принял твое порученье! Дай дух перевесть! При ней я бессменно

И нощно и денно Стерег твою честь -- Совсем изнемог, одурел совершенно! Не смел я досель отлучаться от ней:

Какую дурную ей враг дал повадку -- Скорее я сладил бы с сотней чертей! Ну вот, расскажу тебе всё по порядку -- Ты ж сердцем скрепись!

По муже сначала Она горевала, И слезки лились; А там уже хитрость ей в душу запала!

Еще не на деле, но смутным умом Голубка твоя принялась куролесить И мысленно ведаться с тайным грехом; А тут пожелала на деле чудесить:

Понравился ей Какой-то господчик; Смазливый молодчик Стал ластиться к ней --

И больно слюбился ей милый дружочек! В местах, недоступных для нас, домовых, Где люди гнушаются грешным желаньем, Там встречи назначены были у них;

И я наконец беспримерным стараньем Проведать успел, Что в час полуночный, Порою урочной

Придет к ней пострел -- И будет осмеян мой барин заочный! С сердцов я ее пожурил, побранил, И тайную задал я ей потасовку;

Но выбился я безуспешно из сил! Что было мне делать? оставить плутовку На брачном одре, А друга милого,

Как вора ночного, Поймать на дворе -- Как раз проучить шалуна молодого! И вот! он тихохонько крадется -- хвать!

Попался -- и лопнула злая затея! Не стыдно ль чужую жену соблазнять? И тут положил я зарок на злодея -- И дух в нем сперся,

И кровь охладела, И плоть помертвела, Язык отнялся -- Теперь не затеет он глупого дела!»

«Куда же девался ты с ним? -- был вопрос Ну тотчас бы камень на шею, да в воду!» -- «Ты выслушай, барин! не кончен донос; Ну как не жалеть молодого народу!

Сыскался другой, Сыскался и третий -- Боярские дети -- И оба чредой,

Что красные звери, попались мне в сети! И тот же на них положил я зарок: В амбаре стоят они рядом все трое; Безмолвно клянут свой проступок и рок,

В ужасной недвижности, в мертвом покое! И так простоят В тяжелой неволе, Покуда ты в поле;

Приедешь назад -- Тогда-то натешишься ими по воле! И так наконец унялася жена И мыслит: меня вот уж третий дурачит!

И в люди с тех пор не выходит она, -- Всё дома сидит, всё тоскует да плачет. И вот, до того Ей скучно на свете,

Что нет на примете У ней никого,-- На время оставила глупости эти». «Спасибо, дружок! торопись же домой,

За нею смотри неусыпно и строго. Тебя награжу я, честной домовой! Лети же стрелою, лети, ради бога!.. Набили же мне

Оскомину эти Боярские дети!» -- И ратник во сне Сердитой рукою искал своей плети.

Труба затрубила... и витязь, со сна, Подумал, что друг домовой его кличет, Что снова затеяла что-то жена... Ошибся! но горькое горе он мычет.

Врагам-то беда: Их жестоко рубит, Колотит и губит,-- А сердце всегда

Ужасно болит и неверную любит. Домой возвращается рать наконец, И каждого манит родная хорома, Лишь витязь наш сердится -- горе-свинец

Лежит на душе... Очутился он дома -- И женка бежит Встречать дорогого; На шее милого,

Целуя, висит, -- А тот вспоминает рассказ домового. И следственно, пасмурен ратника вид. «Жена, перестань: что за глупые ласки!»

Жена с удивленьем на мужа глядит; Слезами наполнились светлые глазки: «Помилуй, мой друг! Скажи, что с тобою?

Простился со мною Как добрый супруг -- И вот, воротился с постылой душою!» И был ей загадочен мужа ответ:

И няню бранит он, дворецкого тоже, Всю челядь домашнюю, город, весь свет, -- А челядь вполголоса: «Господи боже!» В амбар он идет

С женой невеселой, Со дворнею целой -- И, верно, найдет Своих супостатов -- народ помертвелый!

Уж отперт замок, растворяется дверь -- И первый хозяин вошел, оглянулся, Глазами поводит, что яростный зверь, И, что-то увидев, глядит -- и надулся...

Три кади стоят: Одна с чечевицей И две со пшеницей; Все рядом торчат --

Не пахнут они никакой небылицей. Он щупает кади, да режет ножом -- И щепки валятся, но крови не видно. Уверился барин в обмане своем,

И стало ему перед дворнею стыдно. Дивится она: Не весь, чего ради Изрезал он кади;

Не весь и жена, Зачем их осматривать спереди, сзади? «Ну, скучно ли было тебе без меня?» -- Спросил он, оставшись глаз на глаз с женою.

Ответ: «Я не знала веселого дня, И даже я ночью не знала покою: Ведь злой домовой У нас поселился;

Всенощно возился Бесстыдник со мной... Не ведаю: въяве ль, во сне ль он мне снился? Лежу и гляжу: старичишка стоит --

Мохнатый, ужасный, как враг-всегубитель, И речи негодные мне говорит; Как варом, меня обдает соблазнитель Дыханьем своим...

За дерзость такую В глаза ему плюю, Ругаюся с ним И драться хочу, но бессилие чую.

Хочу от него оградиться крестом -- Нет мочи, так сильно он держит мне руки; Смеется: «Голубушка, дело не в том! Меня полюби -- перестанут докуки!»

И так-то злой дух И мучит и давит, Пока не избавит Спаситель-петух

И сгинуть ночного врага не заставит». Хозяин винится во всем пред женой И чистосердечно прощения просит, И вопит во гневе: «Подлец домовой!» --

И верность жены молодой превозносит: Ах, женка, мой свет! Для друга милого Не помни былого!»

А женка: «Нет, нет!» И тотчас он выкурил вон домового\