Капитан Храбров

Большой саратовской дорогой, В кибитке низенькой, убогой, На родину тащился я, В село, где в домике смиренном

Жила старушка мать моя, И с сердцем, часто сокрушенным, Воспоминала обо мне. Семь лет я не был в той стране,

Семь лет с родимой я расстался, В походах и сраженьях был, Чин капитана получил И орденами украшался.

Хотел бы я, романтик новый, Осенний вечер описать И тоном жалостным сказать, Как ветер бушевал суровый,

Как с неба дождь ушатом лил, Как в бурке я дрожал косматой; Но Аполлон замысловатый, Увы! меня не наградил

Талантом Байронов чудесных, И на Руси теперь известных. Подъехал мой ямщик к реке, И вот паром. Там вдалеке,

Я вижу, огонек мелькает; «Скорей, -- я закричал, -- друзья! Ночлег нас добрый ожидает: Я вас согрею и себя».

Старик с плешивой головою, С седою длинной бородою Стоит на берегу другом И нас встречает с фонарем;

А дождь всё льет, и с мокрым снегом. Слуга мой верный Еремей В шинели фризовой своей В дом к старику пустился бегом,

А я за ним, старик за мной; Ночлегу рад я всей душой. Мы входим в горницу. На лавке Старуха сгорбившись сидит,

Лучинка перед ней горит; В ногах ее мальчишка в шапке Играет с кошкою своей. «Старушка добрая, здорово!

Согрей нам чайник поскорей!» -- «Сейчас, бояре! Всё готово!» И самовар уже кипит, Ром на столе, я согреваюсь;

Хозяин пристально глядит, Как я ко сну приготовляюсь. Мой добрый спутник Еремей Давно храпит: он спать охотник.

Старик, старуха и работник -- Все вышли вон. Сверчок-злодей Мне скучным криком спать мешает, Огарок сальный догорает;

Но как заснуть? Там сотни крыс Возиться, кажется, сошлись. Я вдруг вскочил от нетерпенья, Пошел убежища искать;

В сенях чулан и там кровать: Вот место для отдохновенья. Я лег -- и слышу разговор: У старика с женою спор.

«Что мешкаешь? Ступай скорее! Приезжие сном крепким спят». -- «К рассвету наши прилетят: Их подожду! Тогда смелее

К концу мы дело приведем; Пощады нет! Мы их убьем!» -- «А где ж ямщик?» -- «Он связан мною И пьяный на сене лежит».

-- «Ну, как всё кончится бедою?» -- «Ни слова боле! Я сердит И проучить тебя умею». -- «Я, Климыч, за тебя робею».

Умолкли. Я тихонько встал, Кинжал и пистолеты взял; Сонливый мой слуга проснулся, Пошли мы ямщика будить:

Насилу наш бедняк очнулся. «Послушай, нас хотят убить: Мы у разбойников. Скорее Коней в кибитку запрягай;

Прочь -- колокольчик! Не зевай! Спасемся ночью мы вернее». Готова тройка. Мы с большим Трудом ворота отворили;

Бежит старик, работник с ним. «Вы нас, -- кричат, -- не ускорили! Мы здесь. Трудненько вам спастись! Смотри же, барин, берегись!»

Батрак за повода хватает, Хозяин с топором в руках. Занес его!.. Откинув страх, Я выстрелил: он упадает.

Мы ускакали. Провиденье Избавило от смерти нас! Вот видим солнца восхожденье: Настал приятный утра час;

Утихла буря; стадо в поле Шагами тихими идет, Пастух играет; дождь не льет. Хоть птичек хор не слышен боле,

Хоть лист желтеет и летит, Но Божий мир всегда прекрасен. Свод неба чист, и всё сулит, Что будет день хорош и ясен.

И вот село! Прелестный вид: Там на горе крутой, высокой Великолепный храм стоит, Внизу река. По ней широкий

И длинный мост ведет в посад. Народ колышется. Въезжаем. Отряд мы казаков встречаем И стражи внутренней солдат;

Они разбойников поймали. Ямщик остановился мой. К нам офицер передовой Бежит... Друг друга мы узнали:

«Ах, это ты, Храбров! Откуда? Не ожидал такого чуда, Чтоб здесь увидеться с тобой!» -- «Я еду в отпуск на покой,

Готовился покой мне вечный; Бог спас меня, мой друг сердечный!» Я тут ему пересказал Ночное наше приключенье;

И что ж? Какое удивленье! Он самых тех воров поймал, Которых ждал старик плешивый. Романтик бы красноречивый

Представил кучу тут картин; Скажу я просто: мы расстались И как друзья поцеловались. «Прости, мой милый Валентин!»

-- «Прости, Храбров! Мы повидались; Судьбе спасибо! Добрый путь!» Мне нужно было отдохнуть, Я ночь не спал. На постоялом

Остановились мы дворе, И на разостланном ковре, Одетый теплым одеялом, Заснул я крепко. Вот мой сон:

Мне чудилось, что на кладбище, Умерших вечное жилище, Куда-то я перенесен; Брожу, а вечер наступает;

На небе молния сверкает, И гром раскатисто гремит; Сова хохочет, жук жужжит, И мышь крылатая летает.

И что ж? Могила предо мной С ужасным треском расступилась. И в длинном саване явилась Тень бледная; меня рукой

Она холодной обнимает... «Проститься я пришла с тобой: Смерть лютая нас разлучает!» Сказала... и узнал я в ней

Тень нежной матери моей. Я плакал. Сердце трепетало. Гром грянул. -- Я проснулся вдруг. Родимая, мой милый друг,

Не верю, чтоб тебя не стало! Нет, от беды избавит Бог! Я, право, обойтись не мог, Чтоб не представить сновиденья;

Романтики такого мненья, Что тот поэт не удалец, Кому не видится мертвец. Верст десять ехать нам осталось.

От нетерпения казалось, Что время медленно текло. Вот наша роща и село, Вот церковь, пруд, сад плодовитый,

Дом, черепицею покрытый, Вот конопли и огород; Мы подъезжаем -- я вбегаю И мать-старушку обнимаю

И целый девок хоровод. Терентий Карпов, дядька мой, Служитель пьяный и глухой, С почтеньем руку лобызает;

Федора-ключница бежит, От радости на всех брюзжит И нам обед приготовляет. «Мой друг Парфен! Бог мне велел

Еще увидеться с тобою! Ты возмужал, похорошел, -- Сказала мать, -- а мне судьбою Дочь милая еще дана;

Ты будь ей братом! Вот она». И вдруг я вижу пред собою Красавицу в шестнадцать лет: В романах Вальтер Скотта, Мура,

Нодье, виконта д'Арленкура Читали вы ее портрет. За стол мы сели: и рубцы Нам подают, к ним пряженцы,

Бараний бок с горячей кашей, Жаркого гуся и пирог; Но есть я ничего не мог, А любовался всё Наташей.

В дом матушка ее взяла, Ей было девять лет, не боле; Священник нашего села Нашел ее младенцем в поле,

Принес домой и воскормил. Наташу попадья любила, Но бог помощницы лишил Почтенного отца Кирилла.

Тогда он плача упросил, Чтоб матушка взяла Наташу. «Бог наградит за щедрость вашу! -- Упав к ногам, он говорил, --

Теперь живу я одинокий; Как мне за девочкой смотреть? К тому же в старости глубокой И мне недолго умереть».

Родительница с восхищеньем Наташу согласилась взять, Ее учить и наблюдать За добрым нравом, поведеньем

И, сколько можно, утешать. Наташа многое уж знала: Умела колпаки вязать, На гуслях песенки бренчать

И полотенца вышивала. Прошло еще пять иль шесть лет. Другим Наташа занималась, И в длинный талию корсет

Она затягивать старалась; Носила кисею, перкаль, Большие букли завивала, «Светлану» наизусть читала;

Лишь одного ей было жаль: Она не знала по-французски. Тиранка мода губит нас: И даже в деревнях подчас

Никто не говорит по-русски. Наташа в обществах бывала, Но и с хорошеньким лицом Большою частью всё молчала.

Всяк может согласиться в том, Что было ей довольно скучно: Молчанье с скукой неразлучно. Представлю я в главе другой,

Читатель, новые картины. Дошед рассказа половины, Я смелой напишу рукой Ряд целый точек / И от правил

Романтиков не отступлю: Я точки в повестях люблю; Лорд Байрон тысячи их ставил, И подражатели его:

Гиро, Сумет, Виктор Гюго Лишь точками известны стали И славу за вихор поймали. Читатель, может быть, дивится,

Что я так сведущ и учен; Но я всегда любил учиться, И мой полковник, граф Валтрон, Саксонец, Гете обожатель,

Был мой наставник и приятель; Он колдунов, чертей любил, И, признаюсь, ему в угоду, Я принял новую методу:

Расина-трагика бранил, Не смел Вольтера звать поэтом, А восхищался я «Гамлетом» И «Фауста» переводил.

Мне нужно было отступленье: Читателю я доказал, Что службы долг мне не мешал Любить и книги и ученье.

Теперь к Наташе я своей В восторге сердца обращаюсь. Вот месяц, как в деревне с ней Живу и жизнью наслаждаюсь.

Хоть снег порхает по полям, Мы с нею резвимся, гуляем, При матушке, по вечерам, Романы, повести читаем;

Старушка дремлет, и для нас Тем лучше: тысячу я раз У милой руку поцелую; Она в невинности своей

Твердит, что я любезен ей; Я весел, счастлив, торжествую! Ах, без любви пустыня свет! Однажды утром мне пакет

Приносят с почты; я читаю: «Мой друг. Тебя уведомляю, Что старика ты не убил: Ему ты руку раздробил;

Он ранен, но в живых остался; Во многом, к счастию, признался, И я в Саратов буду с ним. С тобой, товарищем моим,

Увижусь к радости сердечной. Твой друг нелицемерный, вечный Я доброй матери моей Прочел приятеля посланье.

«Исполни Бог мое желанье! -- Она сказала. -- Может, ей Он и жених! Не правда ль, милый? Стараться будем всею силой,

Чтоб он Наташу полюбил! Он не богат, я это знаю, Но честен, говорят, и мил; А честность я предпочитаю

Богатству и чинам большим». Я был в смущенье, недвижим И не сказал в ответ ни слова, А милая была готова

Заплакать от таких речей. Но, к счастью, капитан-исправник, Великий краснобай, забавник, На двор катит с женой своей,

Большой охотницей до чтенья, Питомицей мадам Жарни. «Скорее чаю и варенья, -- Кричит старушка, -- вот они.

А, Петр Фомич, прошу садиться! Аксинья Павловна, ко мне, Поближе, только не чиниться. Давно мы в здешней стороне

Гостей любезных не видали. Прошу Парфена полюбить; Надеюсь, вы о нем слыхали: Он отпущен со мной пожить;

Господь старуху утешает». И Петр Фомич меня тотчас С восторгом к сердцу прижимает, Жена учтиво приседает:

«Monsieur Храбров, мы ждали вас С большим, поверьте, нетерпеньем! Я слышала, что вы поэт! Скажите, правда или нет?

Я очень занимаюсь чтеньем, И романтизм меня пленил. Недавно Ларина Татьяна Мне подарила Калибана:

Ах, как он интересен, мил! Заиры, Федры, Андромахи Не в моде более у нас, О них и наши альманахи

С презреньем говорят подчас». -- «Что, каково, -- Фомич вскричал, -- Умом хозяйка щеголяет? Неделю каждую журнал

Она недаром получает; Язык французский ей знаком, И розовый ее альбом Наполнен разными стихами,

Рисунками и вензелями». Но вот Наташа за столом Чай ароматный разливает. Франтиха с головы снимает

Московский щегольской берет; «Подобного в уезде нет, -- Она с улыбкою сказала, -- Мадам Ле-Бур шлет всякий год

Мне кучу иностранных мод; Но дорога несносно стала, А с ней расстаться не могу, В большом я живучи кругу».

Чай отпили, и ночевать Остались гости дорогие; Их должно было удержать: Проезды осенью дурные,

И Петр Фомич, исправник наш, Хоть должностью давненько правил, Мостов же вовсе не исправил, Свой наблюдая авантаж,

Иль прибыль, говоря по-русски; Чтоб мне от рифмы не отстать, Одно словечко написать Осмелился я по-французски.

Ты смелость не почти виной, Читатель благосклонный мой! Питомица мадам Жарни, Супруг ее и bon ami

У нас довольно погостили, И только чрез четыре дни Мы их в Саратов отпустили. Ах, сколько мы прочли стихов

На сцену вызвав колдунов Немецких, английских, шотландских, Норвежских, шведских и лапландских. И, в чертовщину углубясь,

С восторгом мы о ней читали; Вкус тонкий и в твореньях связь Мы сущим вздором почитали. Еленой Фаустовой быть

Аксинья Павловна желала, Чего-то тайного искала И не хотела говорить О классиках она ни слова;

Но всей душой была готова С рогами черта полюбить И всю вселенну удивить Рождением Эвфориона.

Исправник был другого тона: Он слушал нас и всё зевал; С старушкою в пикет играл, И пунш ему был утешеньем.

Романсов русских нежным пеньем Наташа забавляла нас. «Ах, милая, как жаль, что вас Мадам Тегиль петь не учила, --

Вздохнув, франтиха говорила, -- В Москве я пела и сама, Но, к огорченью, всё забыла. В провинции сойти с ума

Немудрено от страшной скуки; Я здесь четвертый год живу, Всё как во сне, не наяву, И не беру гитары в руки».

Вот как мы быстрые часы С гостьми своими провожали; Соседей клали на весы И всех почти критиковали;

Так водится: людей хвалить Трудней гораздо, чем бранить. На святках предводитель Хватов Дает огромный маскерад

И приглашает нас в Саратов. Я приглашенью очень рад; Но тамо милая со мною Мазурку будет танцевать

И легкостью, и красотою Всем нравиться и всех пленять. Мы съехались, и полковая На хорах музыка гремит;

Приличность и порядок зная, Наш предводитель Неофит Иванович, одетый греком, Княгиню Милову ведет;

Танцуя польский, руку жмет; Он самым модным человеком У нас в губернии слывет И, душ две тысячи имея,

Жать руки может не робея. Аксинья Павловна со мной Идет, жеманясь, в сарафане; Супруг ее, в ямском кафтане,

С предлинной черной бородой, Наташу подхватив, тащится За маскерадною толпой; Вбегает в залу и кружится

Кадриль пастушек, пастухов; Губернский стряпчий Батраков Является в усах гусаром; Разносчик с ленточным товаром

Смешные делает прыжки И дамам подает стишки. Армяне, арлекины, турки Теснятся, бегают кругом.

Какой шум, крик, какой содом! Но полночь бьет, и вмиг мазурки, К отраде многих, начались. Я взял Наташу. Понеслись

Мы с нею вихрем по паркету. Часа три посвятив пикету, Старушка мать явилась к нам. Мазурки кончились, мы сели.

Разносят виноград гостям, И яблоки, и карамели, Оршад, и мед, и лимонад, И пунш охотникам до рома.

Почтеннейший хозяин дома Всех угощать душевно рад. Но что я вижу? В парике И упираясь на клюке,

Подходит маска с длинным носом И тотчас к матушке с вопросом: «Давно ль сынок приехал твой И долго ль поживет он с нами?

Какой же молодец собой! Подай мне руку, милый мой! Мы были в старину друзьями», И вдруг мне на ухо шепнул:

«Я Валентин!» -- и ускользнул. Здесь Валентин, и в маскераде В дурацком резвится наряде, Подумал я, он шут большой

И до проказ охотник вечно. Ко мне он будет? Рад сердечно: Он добрый сослуживец мой. В Наташу влюбится? Так |что же?

Я в ней уверен, для нее Я всех милее и дороже, Открыто сердце мне ее. Но вот уж солнца на восходе,

Московской повинуясь моде, Пустились гости по домам; По нашим вороным коням Ямщик брадастый вмиг ударил

И скоро нас в село доставил. Зима настала; снег пушистый Покрыл и холмы, и луга; И пышной Волги берега

Освещены луной сребристой. Летит на тройке удалой К нам гость доселе небывалый, Князь Пустельгин, плясун лихой,

Охотник псовый, добрый малый, Хотя немного и болтлив. Гусаром будучи, военной Он как-то службы невзлюбив,

В Московский перешел архив. Богатый дядя и почтенный Каким-то случаем ему Чин камер-юнкера доставил;

В прибавок старичок к тому, Скончавшись, молодцу оставил, Так сказать, pour la bonne bouche, В Саратове пять тысяч душ.

У предводителя на бале С Наташей князь вальсировал И даже ей на опахале Экспромт какой-то написал,

Чувствительный и кудреватый, Из антологии им взятый. Итак, князь Пустельгин у нас: Счастливый для старушки час!

Она в сердечном восхищенье. Федора и весь дом в волненье: Чем угостить? Что подавать? Вот несут кофе с сухарями,

Витушками и кренделями. «Прошу на гуслях поиграть, -- Наташе матушка сказала, -- Давно я очень не слыхала

Любимой песенки моей: «Соловей, мой соловей!» Наташа милая запела Приятно, просто, как умела;

Я, бледный, близ нее стоял И ноты ей перебирал. «Прелестно, sur mon Dieu, прелестно С ужимкой Пустельгин сказал. --

И Булахов, певец чудесный, Хотя в столице и живет, Не лучше этого поет». Потом, ко мне подсев поближе,

«Вы были, слышал я, в Париже, -- Промолвил он, -- скажите нам, Чем боле занимались там? Каков Тальма в игре Ореста?

Приятна ли Менвьель-Фодор? Вы всех их знали... Я ж ни с места И нигде не был до сих пор; Но я вояж предпринимаю,

И прямо в Рим. От скуки здесь Скачу я по полям, порскаю И в карты проигрался весь!» Мы после вдруг заговорили

О новых книгах, о стихах И модный романтизм хвалили. «Хвала германцам! О чертях Они понятие нам дали! --

Вскричал наш князь. -- И доказали, Что шабаш ведьм и колдунов, Мяуканье и визг котов, Крик филинов и змей шипенье --

Прямое сцены украшенье; И что «Британик», «Магомет», В котором чертовщины нет, Ни всей прелестной, адской свиты,

Несносны, скучны, позабыты!..» Что вижу я? Товарищ мой, Романтик скромный, небольшой, К вечернему столу явился.

«Насилу я освободился, Мой друг Храбров, от скучных дел. Разбойник, атаман Маркел, Во всем перед судом открылся.

Пятнадцать лет назад тому Случайно удалось ему Ограбить барина с женою. В коляске, позднею порою,

Несчастный ехал из гостей С подругой доброю своей, С дитятей, нянею, слугою. И с грозной шайкою злодей

На них напал. Все пали мертвы. Но дочь, младенец двух годов, -- Сам бог ей, видно, был покров, -- В живых осталась, и сей жертвы

Всесильный не хотел принять: Злодеи на нее поднять Рук кровожадных постыдились, Хотя, оставив под кустом,

Они с добычей удалились; И утром, ехавши верхом, Священник, говорят, почтенный Нашел ее и, пораженный

Младенца ангельской красой, Отвез ее в кров мирный свой...» «И вот она!» -- старушка закричала, Наташа в обморок упала;

Я в трепете ее держал И в чувство привести старался. Весь дом на помощь к ней сбежался, А камер-юнкер ускакал,

Увидев общее смятенье И хлопоты, и огорченье.