Почтенный председатель! я напомню О человеке, очень нам знакомом, О том, чьи шутки, повести смешные, Ответы острые и замечанья,
Столь едкие в их важности забавной, Застольную беседу оживляли И разгоняли мрак, который ныне Зараза, гостья наша, насылает
На самые блестящие умы. Тому два дня наш общий хохот славил Его рассказы; невозможно быть, Чтоб мы в своем веселом пированье
Забыли Джаксона! Его здесь кресла Стоят пустые, будто ожидая Весельчака -- но он ушел уже В холодные подземные жилища...
Хотя красноречивейший язык Не умолкал еще во прахе гроба; Но много нас еще живых, и нам Причины нет печалиться. Итак,
Я предлагаю выпить в его память С веселым звоном рюмок, с восклицаньем, Как будто б был он жив. Из круга нашего. Пускай в молчаньe
Мы выпьем в честь его. Твой голос, милая, выводит звуки Родимых песен с диким совершенством; Спой, Мери, нам уныло и протяжно,
Чтоб мы потом к веселью обратились Безумнее, как тот, кто от земли Был отлучен каким-нибудь виденьем. Было время, процветала
В мире наша сторона: В воскресение бывала Церковь божия полна; Наших деток в шумной школе
Раздавались голоса, И сверкали в светлом поле Серп и быстрая коса. Ныне церковь опустела;
Школа глухо заперта; Нива праздно перезрела; Роща темная пуста; И селенье, как жилище
Погорелое, стоит, -- Тихо все. Oдно кладбище Не пустеет, не молчит. Поминутно мертвых носят,
И стенания живых Боязливо бога просят Упокоить души их! Поминутно места надо,
И могилы меж собой, Как испуганное стадо, Жмутся тесной чередой! Если ранняя могила
Суждена моей весне -- Ты, кого я так любила, Чья любовь отрада мне, -- Я молю: не приближайся
К телу Дженни ты своей, Уст умерших не касайся, Следуй издали за ней. И потом оставь селенье!
Уходи куда-нибудь, Где б ты мог души мученье Усладить и отдохнуть. И когда зараза минет,
Посети мой бедный прах; А Эдмонда не покинет Дженни даже в небесах! Благодарим, задумчивая Мери,
Благодарим за жалобную песню! В дни прежние чума такая ж, видно, Холмы и долы ваши посетила, И раздавались жалкие стенанья
По берегам потоков и ручьев, Бегущих ныне весело и мирно Сквозь дикий рай твоей земли родной; И мрачный год, в который пало столько
Отважных, добрых и прекрасных жертв, Едва оставил память о себе В какой-нибудь простой пастушьей песне, Унылой и приятной... Hет, ничто
Так не печалит нас среди веселий, Как томный, сердцем повторенный звук! О, если б никогда я не певала Вне хижины родителей моих!
Они свою любили слушать Мери; Самой себе я, кажется, внимаю, Поющей у родимого порога. Мой голос слаще был в то время: он
Был голосом невинности... Теперь такие песни! Но все ж есть Еще простые души: рады таять От женских слез и слепо верят им.
Она уверена, что взор слезливый Ее неотразим -- а если б то же О смехе думала своем, то, верно, Все б улыбалась. Вальсингам хвалил
Крикливых северных красавиц: вот Она и расстоналась. Ненавижу Волос шотландских этих желтизну. Послушайте: я слышу стук колес!
Ага! Луизе дурно; в ней, я думал, По языку судя, мужское сердце. Но так-то -- нежного слабей жестокий, И страх живет в душе, страстьми томимой!
Брось, Мери, ей воды в лицо. Ей лучше. Сестра моей печали и позора, Приляг на грудь мою. Приснился мне: весь черный, белоглазый....
Он звал меня в свою тележку. В ней Лежали мертвые -- и лепетали Ужасную, неведомую речь.... Скажите мне: во сне ли это было?
Проехала ль телега? Развеселись -- хоть улица вся наша Безмолвное убежище от смерти, Приют пиров, ничем невозмутимых,
Но знаешь, эта черная телега Имеет право всюду разъезжать. Мы пропускать ее должны! Послушай, Ты, Вальсингам: для пресеченья споров
И следствий женских обмороков спой Нам песню, вольную, живую песню, Не грустию шотландской вдохновенну, А буйную, вакхическую песнь,
Рожденную за чашею кипящей. Такой не знаю, но спою вам гимн Я в честь чумы, -- я написал его Прошедшей ночью, как расстались мы.
Мне странная нашла охота к рифмам Впервые в жизни! Слушайте ж меня: Охриплый голос мой приличен песне. Гимн в честь чумы! послушаем его!
Гимн в честь чумы! прекрасно! bravo! bravo! Когда могущая Зима, Как бодрый вождь, ведет сама На нас косматые дружины
Своих морозов и снегов, -- Навстречу ей трещат камины, И весел зимний жар пиров. Царица грозная, Чума
Теперь идет на нас сама И льстится жатвою богатой; И к нам в окошко день и ночь Стучит могильною лопатой....
Что делать нам? и чем помочь? Как от проказницы Зимы, Запремся также от Чумы! Зажжем огни, нальем бокалы,
Утопим весело умы И, заварив пиры да балы, Восславим царствие Чумы. Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю, И в разъяренном океане, Средь грозных волн и бурной тьмы, И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы. Все, все, что гибелью грозит, Для сердца смертного таит Неизъяснимы наслажденья --
Бессмертья, может быть, залог! И счастлив тот, кто средь волненья Их обретать и ведать мог. Итак, -- хвала тебе, Чума,
Нам не страшна могилы тьма, Нас не смутит твое призванье! Бокалы пеним дружно мы И девы-розы пьем дыханье, --
Быть может... полное Чумы! Безбожный пир, безбожные безумцы! Вы пиршеством и песнями разврата Ругаетесь над мрачной тишиной,
Повсюду смертию распространенной! Средь ужаса плачевных похорон, Средь бледных лиц молюсь я на кладбище, А ваши ненавистные восторги
Смущают тишину гробов -- и землю Над мертвыми телами потрясают! Когда бы стариков и жен моленья Не освятили общей, смертной ямы, --
Подумать мог бы я, что нынче бесы Погибший дух безбожника терзают И в тьму кромешную тащат со смехом. Он мастерски об аде говорит!
Ступай, старик! ступай своей дорогой! Я заклинаю вас святою кровью Спасителя, распятого за нас: Прервите пир чудовищный, когда
Желаете вы встретить в небесах Утраченных возлюбленные души. Ступайте по своим домам! У нас печальны -- юность любит радость.
Ты ль это, Вальсингам? ты ль самый тот, Кто три тому недели, на коленях, Труп матери, рыдая, обнимал И с воплем бился над ее могилой?
Иль думаешь, она теперь не плачет, Не плачет горько в самых небесах, Взирая на пирующего сына, В пиру разврата, слыша голос твой,
Поющий бешеные песни, между Мольбы святой и тяжких воздыханий? Ступай за мной! Меня тревожить? Не могу, не должен
Я за тобой идти: я здесь удержан Отчаяньем, воспоминаньем страшным, Сознаньем беззаконья моего, И ужасом той мертвой пустоты,
Которую в моем дому встречаю -- И новостью сих бешеных веселий, И благодатным ядом этой чаши, И ласками (прости меня, господь)
Погибшего, но милого созданья... Тень матери не вызовет меня Отселе, -- поздно, слышу голос твой, Меня зовущий, -- признаю усилья
Меня спасти... старик, иди же с миром; Но проклят будь, кто за тобой пойдет! Bravo, bravo! достойный председатель! Вот проповедь тебе! пошел! пошел!
Матильды чистый дух тебя зовет! Клянись же мне, с поднятой к небесам Увядшей, бледною рукой -- оставить В гробу навек умолкнувшее имя!
О, если б от очей ее бессмертных Скрыть это зрелище! Меня когда-то Она считала чистым, гордым, вольным -- И знала рай в объятиях моих...
Где я? Святое чадо света! вижу Тебя я там, куда мой падший дух Не досягнет уже... Он бредит о жене похороненной!
Пойдем, пойдем... Оставь меня! Прости, мой сын.
Cookies on Poetry Cove